Книга Варяг II, страница 37 – Иван Ладыгин

Страх и надежда, радость и предчувствие беды, облегчение и тяжесть ответственности — все смешалось в один тяжелый, горький, незнакомый коктейль, от которого перехватывало дыхание.

Без сомнения, самое сложное, самое опасное и кровавое было только впереди…

* * *

Солнце сегодня напоминало лезвие топора — такое же холодное и бледное. Оно только-только поднялось над линией хмурого горизонта, когда два драккара Ульфа впились в галечный пляж. Они вынырнули из призрачной пелены предрассветного тумана, словно порождения Хельхейма. Галька с сухим треском заскрежетала под тяжелыми килями. Еще мгновение — и Ульф спрыгнул на сырую от росы землю.

Он стоял, какое-то время вглядываясь в безымянное поселение, раскинувшееся в глубине бухты. Ни частокола, ни сторожевых башен. Ни щитов, выставленных на палисаде. Лишь дымок из двух дюжин крыш, да крик чайки, да далекий лай собак. Мирная картина, вызывающая лишь зевоту и презрение.

— Смотри-ка, — усмехнулся он, обернувшись к Торнвальду, своему верному рулевому. Его голос был спокоен, но в глазах плясали черные огоньки. — Харальд так жаждет стать конунгом всех земель, что ободрал свои курятники до последнего петуха. Оставил лишь старых несушек да цыплят.

И это была правда.

На шум сбежались лишь пузатые старики с топорами. Женщины прижимали к юбкам перепуганных детей. Их испуганные, тонкие голоса были похожи на писк мышей, на которых вдруг наступили сапогом.

Ульф почувствовал, как по жилам разливается знакомое и сладкое чувство абсолютной безнаказанности. Здесь и сейчас он был богом, решающим, кому жить, а кому — отправиться к Хель. Жизнь и смерть этих людей зависели от одного его слова. От одного движения его руки.

— Никакой пощады, — его приказ прозвучал с тихой ленцой, но каждый из сотни воинов услышал эти слова с идеальной четкостью. — Харальд должен понять, что значит бросать свои земли на произвол судьбы. Пусть пепел расскажет ему, как пахнет горелая плоть его народа.

Его люди, заскучавшие за недели плавания, с радостным ревом хлынули вперед. Они врубились в ряды ополчения. И язык не поворачивался назвать это боем. Скорее, это был прилив, сметающий муравейник.

Ульф не спеша пошел за ними, наслаждаясь разворачивающимся кровавым спектаклем. Он видел, как седовласый старик, трясясь от ярости и страха, попытался прикрыть внука ржавыми вилами — и получил удар топором прямо в грудину. Тот самый, глухой, влажный хруст, который Ульф любил больше любой музыки. Он видел, как молодую девушку с волосами цвета спелой пшеницы, вцепившуюся в подол матери, за косы потащили в ближайший дом. Ее крик, полный такого животного ужаса, что от него закипала кровь, был для Ульфа лучшим нектаром.

Он вышел на улицу поселения. Воздух загустел от парадоксальной смеси запахов свежей крови, гари, горелого хлеба и человеческих испражнений. Его берсерки впали в раж. Они уничтожали и стирали этих жителей с лица земли. Рубили тощих коров, выпускали на волю испуганных овец, поджигали дома, вышибали двери топорами. Пламя уже лизало соломенные крыши, и черный, едкий дым стелился по земле, смешиваясь с утренним туманом.

В какой-то момент к его ногам бросилась женщина. Все ее лицо алело от ссадин и синяков. Одежда была порвана, в глазах плескалось отчаяние.