Книга Бремя власти IV, страница 79 – Иван Ладыгин

— Отныне я признаю тебя, Николай Соболев. Ты — мой Царь! А я… — он выпрямился, и его взгляд стал твердым, как сибирская сталь, — я твой слуга. С тобой — хоть в ад!

Я встал на ноги, чувствуя, как по моим жилам течет не только моя кровь, но и кровь поверженного божества. Я положил руку на его плечо.

— Встань, Олег. Ты друг мне! Ад мы, может, и посетим. Но сперва предстоит одна небольшая война.

Он поднялся, и на его лице расплылась настоящая волчья ухмылка.

— С войны, царь, обычно все и начинается.

«В одном колесе тридцать спиц, но пользуются колесницей из-за пустоты между ними. Вазы делают из глины, но пользуются пустотой в вазе. В доме пробивают окна и двери, но пользуются пустотой в доме. Вот это польза бытия и небытия.»

Лао Цзы

Тайга куталась в молчание, будто старушка — в шаль. Но не в том смысле, что в ней не было звуков — ветер шелестел хвоей, где-то далеко потрескивал первый лед, — а в том, что все эти звуки были лишены смысла. Как шум в ушах. Я шагал по тропе за Коловратом, и внутри у меня было то же самое — настойчивый, белый шум бесчувствия.

Победа над Спящим не принесла вожделенного триумфа. Она оставила после себя вакуум. Я пытался насильно вдохнуть в него жизнь, как кузнечные мехи пытаются раздуть остывший горн.

Я вызвал в памяти момент, когда клинок из тьмы отсек часть моей души. Боль была записана в нервных окончаниях памятью тела, но сама ярость, пьянящий адреналин возмездия — исчезли. Словно кто-то вырезал эти иллюстрации из книги, оставив только послесловие: «Нанесен ответный удар».

Я думал о Валерии. О том, как ее волосы пахнут цитрусом и можжевельником. Логика подсказывала: это приятно, это ценно, это надо защищать. Но самого чувства — той теплой волны, что сжимала горло и разливалась жаром в груди — не было. Ее образ был тактической единицей в уравнении под названием «Моя Империя».

Петербург, трон, миллионы подданных. Четкий, выверенный алгоритм: «Если я паду, система рухнет. Следовательно, я должен стоять». Без трепета, без бремени — лишь холодная констатация факта.

Я ничего не чувствовал… Я ничего не хотел… Я даже не мог сердиться на поверженного врага, который отсек мне часть души. В другое время меня бы это ужаснуло. А сейчас… Сейчас было плевать…

Я смотрел на спину Коловрата, на его плащ из шкур, пропитанный потом и дымом. Мой разум анализировал: «Верный пес. Сильный. Полезный для нейтрализации угроз высшего порядка. Требует минимального контроля». И тут же, следом, холодный ужас этого осознания: я думаю о соратнике, с которым только что разделил тяготы битвы, как об инструменте.

«Что я там оставил, под Скалой? — зазвучал внутри чужой голос. — Я отдал плату за вход. Чувства. Эмоции. Ту самую нервную ткань души, что отличает живого от существующего. Получил ли я силу ценою того, что делало меня… мной?»

Коловрат, не оборачиваясь, хрипло бросил, словно поймал мои мысли на лету:

— Хватит копаться в пепле. То, что было — то прошло. Прими это. Или свихнешься, пытаясь натянуть на новую кожу старую, уже ссохшуюся. Скверна не терпит слабости. Она выедает ее, как кислота — плоть.

Его слова не несли утешения. Они были констатацией закона этого нового, вымершего ландшафта, в котором я отныне существовал.

Цитадель выросла из предрассветного тумана, словно гигантская гробница, в которую нам предстояло вернуться. У ее врат, темным пятном под серебром солнца, замер строй инквизиторов. Их траурные плащи саваном колыхались на ветру.