Книга Укротитель Драконов 2, страница 48 – Ярослав Мечников

Я подтащил табурет. Деревянные ножки скрежетнули по каменному полу. Сел близко, вытянул руки к огню, и жар коснулся ладоней, пальцев и запястий.

Живое, настоящее тепло. Я попытался вспомнить, когда в последний раз сидел у огня. В бараках Червей очага не было. В Яме — темнота и лёд. На площадке Купания — ветер и Мгла. С того момента, как я попал в это тело, я не видел открытого пламени вот так, близко, не считая факелов, но там они висели лишь вечером, когда все едят. А тут можно протянуть руки и почувствовать, как тепло входит в кожу и расползается по телу, медленно, слой за слоем.

Дрожь не ушла сразу, но мышцы начали отпускать, сначала в плечах, потом в спине, и я обнаружил, что сижу сгорбившись над очагом, почти нависая, как человек, который боится, что тепло заберут.

Камень.

Мысль пришлатихо, как приходят мысли у огня. Что это за штука такая. Откуда у Молчуна артефакт, который греет ровным жаром и пульсирует, как живое сердце. Один ли он у него или есть ещё. Штука, которая спасла мне жизнь в Яме, а потом спасла на арене, когда я отдал её дрейку. И Молчун отдал её мне, рискуя собой.

А теперь она лежит на мокром граните арены, между лап зверя в цепях.

Я повернулся.

Молчун стоял у стола, спиной ко мне, перебирал что-то на рабочей поверхности. Поставил склянку, переложил пучок травы, движения неторопливые, привычные. Потом остановился. Руки замерли. Он смотрел в стену перед собой, но глаза видели что-то другое. Лицо в профиль, шрам через горло, от уха до уха, белый на серой коже.

Перерезали горло. Пепельник тогда сказал это ровно, будто про погоду. Десять лет назад отказался от кнута. Горло перерезали и бросили за Мглистый Край. Выжил. Вернулся. Доказал свою пользу.

Немой. Не потому что не хочет, а потому что не может. Голосовые связки перерезаны вместе с горлом, и чудо, что он вообще жив.

— Спасибо, — сказал я.

Тихо. В полутьме этой комнаты, с треском брикетов в очаге и запахом трав.

Молчун повернул голову. Тёмные глаза нашли мои.

— За камень. Он мне жизнь спас. Дважды. В Яме. И сейчас, на арене.

Он смотрел на меня ровно, без выражения. Лицо не дрогнуло. Потом кивнул коротко, один раз, как кивал у двери, когда Трещина привёл меня. Принял к сведению.

— И за еду. Спасибо, что приносил.

Уголок рта дрогнул. Едва заметно, на долю секунды. Улыбка или тень улыбки, промелькнувшая и спрятавшаяся обратно.

Тишина. Треск брикетов в очаге, глухой и ровный. Дым тянулся в щель под потолком. Тепло медленно заполняло комнату, и дрожь уходила из тела, нехотя, как вода из мокрой тряпки.

Молчун отошёл к столу. Звякнула склянка, шуршнула ткань. Я слышал, как он возится за спиной, но не оборачивался. Сидел, глядя на огонь, и огонь глядел на меня, и мне этого хватало.

Шаги. Молчун прошёл мимо, держа в руках закопчённый медный ковш с длинной ручкой. Зачерпнул воды из глиняного кувшина, стоявшего у стены, и пристроил ковш на край очага, на плоский камень, нагретый докрасна. Вода зашипела, по дну побежали мелкие пузырьки.

Молчун подтащил второй табурет. Тяжёлый, приземистый, с просевшим сиденьем. Сел рядом, в полутора шагах. Положил руки на колени, длинные, жилистые, с мозолями и мелкими шрамами на костяшках. Посмотрел на огонь. Потом на меня.

Кивнул вопросительно. Подбородок вверх, брови чуть приподняты, взгляд прямой.