Книга Укротитель Драконов 2, страница 45 – Ярослав Мечников

Хруст убрал руку с моего плеча. Я услышал короткое движение воздуха за спиной, потом шаги, удаляющиеся по камню, назад, в коридор. Дверь закрылась с глухим стуком, отрезав крики и шёпот.

Тишина.

Ветер нёс запах камня и далёкой гари. Над краем хребта висело небо, низкое и серое, как всегда. Мгла внизу лежала ровной фиолетовой гладью, и из неё торчали чёрные зубцы дальних пиков.

Трещина стоял. Я стоял.

Старик кашлянул. Сухо, привычно, в кулак. Пожевал серыми дёснами, глядя на меня так, будто прикидывал что-то прикидывал.

— Кха. Ну и рожа у тебя, Падаль.

Сплюнул в сторону. Ветер подхватил и унёс.

— Не следил за тобой в этот раз. Чего следить-то? Мёртвому обмылку глаза закрыть — и то больше проку.

Он замолчал. Пожевал дёснами опять. Выцветшие глаза скользнули мимо меня, к Мгле, обратно.

— А потом арена замолчала.

Голос стал тише, будто слова стали тяжелее и не хотели выходить наружу.

— Тридцать два года я тут, Падаль. Тридцать два. Слышал, как орут. Слышал, как воют. Слышал, как кишки по камню шлёпают. А вот чтоб молчали…

Кашлянул, длинно, с хрипом, согнулся, утёрся рукавом. Выпрямился.

— Такого не слышал.

Он сказал это и замолчал. Стоял, смотрел мимо, и морщины на его лице выглядели глубже обычного. Ветер дёргал полу куртки, железная пластина позвякивала.

Я молчал. Говорить было нечего. Или слишком много что можно было сказать, что то же самое.

Трещина повернулся ко мне. Глаза цепкие, привычно оценивающие, но под этим что-то ещё. Он смотрел, будто прикидывал, куда меня девать. В барак? Зачем? К Костянику? Цел вроде, кости на месте, кровь не течёт. Хворь после Ямы видно по лицу, но с этим и так ясно. Старик явно не знал, что со мной делать, и ему это не нравилось. Трещина из тех, кто всегда знает, куда ведёт очередное мясо. Направо — в загон, налево — в яму, прямо — к Костянику латать. А тут ни направо, ни налево.

Он отвернулся. Постоял лицом к ветру. Плечи ссутулились ещё больше.

Потом буркнул:

— Пошли. Шевели костями, мне ещё новое мясо принимать.

Трещина развернулся и пошёл, не оглядываясь. Сгорбленная спина, позвякивание пластин, шаркающий шаг по камню. Я двинулся следом.

Мы поднимались. Ступени, вырубленные прямо в теле хребта, узкие, стёртые тысячами ног до гладких лунок. Ветер бил в бок, забирался под рубаху, и я стискивал зубы, чтобы не стучали. Трещина лез вверх ровно, привычно, даже не запыхался — ноги знали каждый выступ, каждый поворот.

Средний лагерь открылся за каменным выступом, как деревня, спрятанная за скалой.

Через лекарскую Костяника проходил, и кузню видел мельком, когда меня тащили к нему, но дальше — не был. Червям сюда хода нет.

Другой мир. То есть тот же камень, тот же ветер, то же серое небо. Но здесь жили, а не выживали. Длинные казармы из тёсаного камня стояли в два ряда вдоль утоптанной дорожки, крыши плоские, крытые плотно подогнанными пластинами сланца. Между казармами — верёвки с сохнущим тряпьём, бурым и серым, которое хлопало на ветру. Из трубы ближайшего здания поднимался дымок, белый и жидкий, и пахло чем-то горьким, едким — то ли краска, то ли дубильный состав.

Слева, за казармами, прилепился к скале кожевенный навес. Широкий, открытый с одной стороны, под ним — деревянные рамы с натянутыми шкурами, бурыми и тёмно-зелёными, покрытыми белёсым налётом. Два мужика в фартуках скребли одну из шкур длинными ножами, не обращая на нас внимания. Рядом — чан, над которым курился пар, и запах оттуда шёл такой, что я задержал дыхание на пару шагов.