Книга Укротитель Драконов 2, страница 18 – Ярослав Мечников

Без греющего камня я бы не протянул. Это я понял на вторую ночь, когда температура упала настолько, что «Горный Горн» перестал справляться. Тело просто не вырабатывало достаточно жара, чтобы компенсировать ледяной воздух и мокрый пол. Камень грел ровно, и его тепло шло откуда-то изнутри, будто в этом куске породы и правда билось маленькое сердце. Я засыпал, прижав его к животу под рубахой, и просыпался с ним же. Он стал моим якорем. Единственным тёплым предметом в каменном мешке, где всё остальное хотело меня заморозить.

Того, кто его принёс, я вычислил. Высокий, нескладный, со шрамом через горло. Молчун. Тот самый, про которого обмолвился Костяник, когда возвращал меня из окостенения. Тот, о ком Шило сказал: «зверей чует». Кнутодержатель, который стоял у загонов боком к виверне, с едой в руке, и ждал. Я тогда ещё отметил его метод. Фаза присутствия. Классика.

Кто он на самом деле, что делает в Клане, чем заслужил своё положение, я понятия не имел. За всю неделю, пока Молчун приходил с едой, он ни разу не сказал мне ни слова. Откидывал крышку, бросал свёрток, ждал, пока я его заберу, и уходил. Тихо, без лишних жестов и объяснений. Может, и не мог говорить со своим шрамом, а может, просто не считал нужным.

Я и сам не пытался заговорить. Что тут скажешь? «Спасибо»? Он знал. Я знал. Этого хватало.

Семь дней. Семь ночей. Ритм, который я выстроил в первые двое суток, держал меня на плаву. Сон по часу, подъём, «Горн», снова сон. Лепёшки, которые приносил Молчун, я растягивал, отламывая по куску. Горечь, которую иногда подливали в воду Псари, помогала разгонять кровь. Тело привыкло к холоду, или, вернее, перестало тратить силы на протест. Закалка делала своё дело, медленно, по капле.

На восьмое утро я лежал на боку, скрючившись, прижав камень к рёбрам. Ночь выдалась особенно паршивая. Кашель не давал толком уснуть, в груди булькало и хрипело при каждом вдохе, и суставы ныли так, будто кости решили расти заново. Я дремал, когда сверху раздался звук.

Деревянная крышка поехала в сторону. Тяжело, со скрежетом. Потом лязгнула решётка.

Сверху посыпался снег, мелкий и колючий, он попал мне в глаза, и я зажмурился, отворачиваясь. Свет ударил по лицу. Серый, тусклый, зимний, но после недели в темноте казался нестерпимо ярким.

В прямоугольнике проёма стоял силуэт — мгорбленный, невысокий. Кожаная броня с тускло блестящими пластинами.

Трещина смотрел вниз. Морщинистое лицо ничего не выражало.

Потом послышалась возня, и в Яму полетела деревянная лестница. Ударилась о стену, проехалась по камню, встала криво.

— На выход, — сказал Трещина.

Голос был сухой и короткий без злости и участия. Просто приказ.

Я сел. В голове качнулось, перед глазами поплыли мутные круги. Подождал, пока мир перестанет крениться. Потом медленно, стараясь не делать резких движений, повернулся спиной к проёму.

Камень. Нельзя, чтобы увидели. Рубаха была достаточно свободной, чтобы скрыть выпуклость, если не присматриваться. Чуть поправил его, чтобы не выпал, задержал дыхание и прислушался. Сверху никто не окликнул.

Встал. Ноги дрожали, колени хрустнули так громко, что звук отразился от стен. Подошёл к лестнице. Перекладины были мокрые, скользкие, и я полез, цепляясь обеими руками, прижимая левый локоть к боку, чтобы камень не выскользнул.