Книга Укротитель Драконов 1, страница 94 – Ярослав Мечников

Тридцать с лишним человек в двух рядах. Босые ноги на сыром дощатом полу. Пар изо рта. Тишина, если не считать сопения и редкого покашливания.

Сначала в дверном проёме мелькнула чья-то спина, затем послышались голоса снаружи. Потом вошёл помощник Костяника — тощий парень с вечно испуганным лицом и большими руками, которые казались чужими на его худом теле. Он нёс деревянный чан, прижимая его к животу. Из чана поднимался горький и знакомый пар, а запах ударил по бараку, как волна — кислый, травянистый, с тяжёлой нотой чего-то подземного.

Утренняя доза Горечи.

Помощник поставил чан на табурет у входа и отступил к стене, вытирая ладони о фартук.

Вошёл Трещина.

Старик встал в проходе между шеренгами, сгорбленный, в кожаной броне с тусклыми пластинами. Его выцветшие глаза обежали строй слева направо.

Он набрал воздуха и заговорил — мерным голосом, который шёл откуда-то из груди, а не из горла.

— Железо не гнётся.

Барак ответил рваным бормотанием, в котором, тем не менее, чётко угадывались те же слова:

— Железо не гнётся.

— Железо не просит.

— Железо не просит.

Трещина поднял голову. Шея вытянулась, и на секунду из-под морщин проступил кто-то другой. Человек, который когда-то стоял прямо.

— Железо берёт.

— Железо берёт.

— Стань железом.

— Стань железом.

Пауза. Трещина продолжил, и теперь слова стали длиннее и плотнее, как второй куплет песни, которую я слышал впервые.

— Рука, что держит узду, не дрогнет. Зверь, что знает руку, не взбунтуется. Кто сломал зверя — поднялся. Кто не сломал — лёг.

Барак повторял. Голоса накладывались друг на друга, создавая гул, который заполнял пространство от стены до стены и вибрировал в досках пола. Я слышал Гаря — ровный, негромкий голос с ленцой, как у человека, который произносит эти слова в тысячный раз и давно не вкладывает в них смысл. Слышал Репья — хриплый, с нажимом на «сломал» и «лёг». Слышал десятки других, знакомых и незнакомых.

Губы Тихони двигались беззвучно, но в ритме со всеми. Хвост на дальнем конце шеренги шевелил губами с полусекундным опозданием, подглядывая за соседями.

Все знали. Кроме меня.

Трещина оборвал молитву на полуслове. Его глаза уставились на меня.

— Падаль.

— Здесь.

— Рот открывай. Через два дня чтоб от зубов отскакивало. Каждое слово. Не знаешь — спроси у своих, они уже выучили, пока ты на койке отлёживался.

Он не стал уточнять, что будет, если не выучу. Не понадобилось. Я кивнул.

Трещина вернулся к молитве. Ещё два куплета, если их можно так назвать. Что-то про кровь, которая крепче камня. Про узду, которая держит мир. Про тех, кто был до нас, и тех, кто ляжет после.

Я стоял и слушал, и пока рот молчал, голова работала.

Военные кричалки, строевые песни, скандирование на стадионах. Любая масса людей, которая хочет стать группой, нуждается в ритуале. Общие слова, произнесённые одновременно, делают толпу стаей. Стая, рычащая в унисон, чувствует себя сильнее. Каждое утро одни и те же фразы — и через месяц они перестают быть словами. Становятся рефлексом, как слюна у собаки на звонок.

«Железо не гнётся» — перевод: ты не имеешь права на слабость. «Железо не просит» — перевод: не жди помощи. «Железо берёт» — перевод: бери сам, силой, не спрашивая. «Стань железом» — перевод: стань таким, как мы хотим.