Книга Укротитель Драконов 1, страница 8 – Ярослав Мечников

— ВСТАВАЙ, КУСОК ДЕРЬМА! — заревели трибуны. — ХВАТИТ ВАЛЯТЬСЯ!

Кто-то гоготал, кто-то свистел. Где-то на краю слуха, отчётливо прорезался голос:

— Гляди-ка… цепкий ублюдок.

Снова вибрация. Дракон возвращался уже медленнее. Тяжёлые и шаркающие шаги. Остановился. Чувствовал его присутствие — жар, запах, низкий гул в груди, но не смотрел. Лежал, уткнувшись щекой в мокрый камень, и дышал в пол, тихо, как мог.

Зверь наклонился. Горячий воздух из ноздрей прошёлся по затылку и спине. Принюхивался. Изучал.

Не шевелиться. Не шевелиться. Не шевелиться.

Это была не сказка, тут нечего было делать — ни договориться, ни приручить, ни даже начать работу. Работа начинается, когда ты контролируешь хотя бы одну переменную — дистанцию, время, среду. Здесь я не контролирую ничего, просто лежу и жду, пока зверь решит, стоит ли тратить на меня энергию.

Он не голоден. Это я заметил ещё стоя: брюхо не втянутое, рёбра видны, но не торчат костями. Его кормили — не досыта, но кормили, а значит, он не охотится, а защищается. Всё это — рычание, метания, рёв — не атака, а крик загнанного в угол животного: «Оставьте меня в покое!»

Так что я лежал и оставлял его в покое.

Дракон фыркнул. Горячая капля упала мне на затылок и обожгла кожу. Зверь поднял голову. Я слышал, как он переступил лапами и развернулся.

И тогда воздух изменился. Сначала низкий, нарастающий гул из груди зверя или из живота. Вибрация камня под щекой усилилась. Потом жар, резкий скачок температуры, и характерный свист — воздух быстро втягивается в лёгкие.

Я знал этот паттерн не у драконов, а у кобр. Кобра перед плевком раздувает капюшон, втягивает воздух и замирает на долю секунды. Долю секунды, которая отделяет предупреждение от выстрела.

Тело среагировало раньше сознания. Я вжался в камень, распластался, вдавил лицо в пол, закрыл затылок руками. Стена арены была в полуметре справа, и я впечатался в её основание, в узкую щель между полом и нижним краем каменной кладки.

Дракон выдохнул. Раскалённый пар ударил веером над моей спиной. Жар прошёл волной — рубаха на спине задымилась. Кожу обожгло, как кипятком. Камень стены за мной зашипел, и от него повалил дым.

Трибуны замолчали.

Тишина длилась секунду, может, две. А потом арена взорвалась первобытным рёвом. Я лежал, вдавившись в основание стены, чувствуя, как дымится ткань на спине, как пульсирует разбитый висок и горит обожжённая кожа. Живой, каким-то диким образом.

А потом где-то наверху ударила труба, низкий и протяжный рёв, будто инструмент собирали из старого металла. Звук прокатился над ареной, и трибуны начали стихать.

Одновременно с трубой что-то громыхнуло в стене напротив — лязг железа, механизм. Цепь, уходившая от ошейника дракона куда-то в пол, натянулась с такой силой, что зверь качнулся и проехался лапами по камню.

Дракон взвизгнул — тонко, по-щенячьи. Ошейник врезался в шею. Зверь упёрся всеми четырьмя лапами, напрягся, захрипел, но цепь тянула его к дальней стене. Когти оставляли белые борозды на камне.

Я лежал и смотрел.

Зверь пятился, хрипя, его волокло к тёмному проёму в стене — вороту загона. Он бился, рвался, мотал головой, но против железа ничего не мог. Янтарные глаза были огромными. Потом ворот закрылся — лязг решётки и тишина.

Я лежал на камне и не шевелился по инерции. Потому что тело всё ещё считало, что вставать нельзя.