Книга Системный Кузнец XI, страница 58 – Ярослав Мечников, Павел Шимуро

— Понял.

Алекс кивнул и вышел. Дверь закрылась мягко, замок щёлкнул.

Мы с Ульфом остались одни.

Великан тихо сопел рядом, поглаживая деревянную рыбку. Свеча догорала — огарок уже едва держался на блюдце, плавая в лужице расплавленного воска. Тени по стенам сгустились, подступили ближе.

Молоты за окном стучали.

Я сидел на краю кровати, держал камень в обеих ладонях, и чувствовал, как он пульсирует — холод, жар, холод, жар. Два ритма. Два сердца.

Правильно ли я поступаю?

Вопрос пришёл тихо, изнутри.

Правильно ли?

Час назад, на обрыве, всё казалось ясным. Свобода. Сила. Свой путь, свой молот, свои решения. Слова ложились красиво, и Эйра смотрела так, что верилось — да, всё получится, всё сложится, мир прогнётся под тем, кто достаточно упрям.

А сейчас, в тесной комнатушке, где пахло воском и чужим потом, где рядом тихо дышал Ульф и деревянная рыбка блестела в свете умирающей свечи, что-то саднило глухо и невнятно, как заноза, вошедшая слишком глубоко, чтобы нащупать пальцами.

Я ведь ничего дурного не делаю, просто выбираю стать сильнее. Камень мой — я его нашёл своими руками, своим потом и кровью, в дыре, куда никто не совался четыреста лет. Имею право. Любой бы так поступил.

Любой бы так поступил.

Тогда почему тяжело?

Вздохнул. Потёр переносицу машинально, и рука тут же отозвалась тупой болью в плече. Стиснул зубы.

Может быть, дело в том, что раньше я никогда не выбирал для себя. Всегда для кого-то. Гвизармы — чтобы защитить Оплот. «Кирин» — чтобы Барон мог сражаться. «Рассеивающий Тьму» — чтобы Йорн мог убить тварь. Пять лет крючков и ножей, чтобы деревня жила и ела рыбу.

А сейчас для себя. Впервые. И от этого «для себя» на языке оставался привкус, который я никак не мог определить. Горький? Кислый? Солёный?

Чужой.

Отогнал мысль. Встал, подошёл к окну.

Ставень приоткрыт — в щель тянуло ночным воздухом, пропитанным серой и морской солью. Сквозь мутное стекло виднелся верхний ярус города, а над ним Цитадель.

Тёмная громада на фоне звёздного неба. Ни одного тёмного окна — все горели. Жёлтый, рыжий, белый свет лился из бойниц и арочных проёмов, и вся крепость напоминала гигантский горн, раздутый до предела. Тени метались по стенам. Даже отсюда, снизу, было слышно, как гудит Цитадель — низкий утробный гул.

Что там сейчас? Что происходит за этими стенами?

Совет Искр заседает — это наверняка. Грандмастер, Сильвия, Гор, Октавио — все за одним столом, карты мира разложены перед ними, и красные метки ползут с севера и юга, и кто-то уже считает, сколько клинков можно выковать за неделю, за две, за месяц.

Эйра где-то там, в казарме для претендентов, на узкой койке, и, может быть, тоже смотрит в окно. Думает о том же, о чём думал я час назад: что Гильдия — гниль, что клеймо — пустой звук, что мастерство стоит больше, чем печать на фартуке.

Торн — тот наверняка спит или скоблит свою кувалду. Или сидит в темноте, неподвижный и молчаливый, и ждёт.

А я стою здесь, по другую сторону стены. С камнем за поясом и решением, от которого тянет незнакомым холодом.

Свеча за спиной мигнула в последний раз и погасла.

Комната погрузилась в темноту.

Дремал я урывками.

Сон не шёл — вместо него накатывало тяжёлое забытьё, в котором молоты за стеной сливались с пульсацией камня за поясом. Холод и жар чередовались волнами, и каждый раз, когда ледяная волна поднималась слишком высоко, Горн в животе вздрагивал и отбрасывал её обратно. Тело привыкало к новому ритму — двойному сердцебиению, которое становилось частью меня.