Книга Системный Кузнец IX, страница 46 – Ярослав Мечников, Павел Шимуро

— И тогда, — прошептал Теодорик в лицо наследнику, — тогда я решу, нужна ли мне война. Или достаточно будет показать Лиге, что Альдория ещё способна рычать и кусаться.

Он выдержал паузу, наслаждаясь ужасом в глазах юноши.

— Ты поедешь, Эймонд. И передашь мои слова — слово в слово. Потому что если ты этого не сделаешь… — Теодорик не договорил, но взгляд сказал больше любых угроз.

Король резко отвернулся и пошел обратно к столу. Силы покидали его, колени дрожали, но он не позволил себе упасть, пока не добрался до кресла. Опустился в него медленно, с достоинством.

— Иди, принц, — бросил, не глядя на племянника. — Официальную депешу с моей личной печатью я подготовлю сам к утру. Тебе останется лишь доставить ее.

Эймонд стоял у стеллажей, тяжело дыша — руки тряслись, он пытался что-то сказать, открывал и закрывал рот, но слова застревали в горле. Вся его спесь и напускная скука испарились, оставив дрожащую оболочку.

— Это не просьба, — добавил Теодорик, потянув к себе лист чистого пергамента.

Эймонд дернулся, кивнул — резко и судорожно, затем развернулся и почти выбежал из библиотеки. Его шаги удалялись по коридору, совсем непохожие на ту легкую танцующую походку, с которой он входил сюда.

Дверь хлопнула.

Тишина вернулась в Архив Королей, но теперь была иной — напряженной и звенящей.

Теодорик остался один. Свечи догорали, отбрасывая длинные тени. Старик посмотрел на стену, где висела гравюра — в свете казалось, что огромный глаз Левиафана моргнул, глядя на него из бездны времен.

— Они думают, что я — дряхлый старик, — прошептал король в пустоту, и на губах заиграла слабая, безумная улыбка. — Пусть так. Но даже дряхлый лев еще способен перегрызть глотку жирной свинье, если та подойдет слишком близко.

Он обмакнул перо в чернильницу. Рука, которая час назад не могла удержать свиток, теперь была твердой — первые слова ультиматума легли на бумагу.

Жернова истории со скрипом провернулись. Назад пути не было.

Ветошь была чёрной от масла и пыли, но руки после неё становились, по крайней мере, сухими. Я тщательно вытер ладони.

В горне угасали угли. Жар, что весь день стоял в помещении, теперь отступал, впуская прохладный вечерний бриз. Пахло остывающим железом, прогоревшим углём и солью — запах, ставший уже родным.

Я повесил клещи на крюк и проверил, ровно ли лежат молотки на верстаке. Инструмент любит порядок, а хаос рождает ошибки и кривые гвозди.

В углу переминался с ноги на ногу Ульф — он уже снял фартук, свернул и теперь теребил край рубахи, глядя на меня исподлобья, как провинившийся пёс, который хочет попроситься на улицу.

— Ну? — спросил я, бросая ветошь на верстак. — Чего мнёшься, Ульф? Говори.

Великан шмыгнул носом и прогудел:

— Ульф хочет пойти.

— Куда? На причал, рыбу смотреть?

— Не, — он мотнул лохматой головой. — Ульф к Тито хочет.

Я замер, не донеся руку до ковша с водой. Повернулся к нему.

— К Тито? Зачем?

— Болеет Тито, — Ульф нахмурил светлые брови, силясь выразить сложную мысль. — Шею ободрал. Ульф хочет здоровья пожелать и фигурку подарить — рыбку. Чтоб Тито не грустил.

В словах было столько простоты, что стало не по себе. Ульф не видел в старом кузнеце врага или завистника — просто человека, которому больно.

— Дело доброе, — кивнул я медленно. — Иди, конечно.