Книга Прачечная потусторонних услуг, страница 82 – Владимир Ахматов

— М-м-м-ф! М-м-м-ф! — увы, не крик, а так — стон, выдавленный из перехваченного горла.

— Клиент сильно возбуждён, — констатировал мужчина. Голос без ноты сочувствия.

— Ты же знаешь, это ненадолго, — отозвалась женщина.

Они обменялись взглядами. Коротким, понятным только им. В воздухе не было злобы. Только рутина. И от этого стало тошно.

У Вадима, бешено вращавшего глазами, залило внутренности морозом. Уже даже не страх. Нечто иное, первобытное, физическое. Ледяная волна поднялась из самого нутра, из чёрной дыры, что разверзлась в животе. Она выжигала всё — мысли, память, надежду. Оставляя всепоглощающее тошнотворное предчувствие. Предчувствие непоправимой беды.

Самое плохое из всего, что только может быть — это не смерть. Что плохого в смерти? Смерть — это прекращение. Это тишина. Возвращение в ничто. Ты просто перестаешь быть. Самое страшное — другое. Момент прямо перед. Когда знаешь: сейчас, прямо сейчас, с тобой совершат нечто необратимое. Оно сломает тебя, перемелет в фарш, сотрёт личность, а ты ничего не можешь сделать даже пошевелиться. Не убежать. Не закричать. Такое же чувство, испытывает смертник, когда петля наброшена на шею, патрон в стволе исполнителя, шприц с ядом в вене. Беспомощность. Абсолютная и окончательная.

Он знал, что будет дальше, хотя лучше бы не знал. Шоковая терапия. Электричество. Ему поджарят мозг, превратят Вадима в овощ. В слюнявое, бессмысленное существо. За что? — стучало в висках. Почему я? Ну, почему?

И всё равно его тело, не слушаясь разума, бунтовало. Глупо, отчаянно. Он выгибался на столе, судорожно шумел путами, сучил пятками. Клеёнка противно шуршала под мокрой от пота спиной. Ремни впились сильнее — вот и всё, чего добился. Но боль хотя бы была приятной. Она доказывала, что он ещё здесь. Что он ещё Вадим, который пытался.

— Начнём? — склонился над ним мужчина. Дыхание пахнет чесноком.

— Да, — ответила женщина.

— Мммфф! — с мольбой глядел Вадим. — Пощады! Пожалуйста. Просите, что угодно! Я — сделаю! Предам родину, продам душу, отдам почку, да хоть обе! Только остановитесь! Только не это! Миленькие, родненькие, прошу, умоляю не надо…

Медики смотрели не на него. Не на человека. На объект. На дело, с которым нужно поскорее покончить. Вечером они пойдут домой, переоденутся в цветное, будут смеяться, обнимут детей, приготовят ужин, включат телевизор. А он… останется здесь. Если от него хоть что-то останется.

Мужчина ещё раз намазал виски холодным. Женщина поднесла два стальных диска. Электроды. Поблескивают тускло. А он закричал. В последний раз. Он старался. Он старался бороться до конца, пытался сделать хоть что-то, хоть что-то.

Где-то в изголовье низко, по-звериному, заурчал трансформатор.

И время остановилось.

Одинокая слеза скатилась из глаза к уху.

А потом…

А потом не стало ничего. Ни цвета, ни звука, ни запаха. Ядерный ВЗРЫВ! Мир сжался в точку размером с его череп, и следом разорвался на миллиард осколков. Всё, что было Вадимом — его воспоминания, его страхи, его любовь к матери, вкус тех апельсинов, лицо Эда — всё выплеснулось наружу и растеклось во вне.

Больно. У такой боли названия нет, она превосходит определения и имена. Боль в чистом виде. Ни острая, ни тупая — эталонная. Она сделалась ВСЕМ. Выкручивала, рвала, прожигала каждую нервную нить. Он больше не чувствовал тело. Сам мозг били удары. Глухие, мощные, как обухом по темени. Тук. Тук. ТУК. Свет погас. Только тьма и миллиарды безумных искр пляшут в ней. А где-то в их вихре металась, пытаясь удержаться, последняя крупица его «Я».