Книга Прачечная потусторонних услуг, страница 73 – Владимир Ахматов

Мама умерла.

Навсегда.

Она не вернётся.

История закончилась. Страница перевернулась.

Мама = смерть.

Мамы нет.

Точка.

Хоронили в закрытом гробу. Далеко — на Алтуфьевском кладбище. Шел дождь. Мужчины матерились одними губами, закапывая яму.

Глина липла к лопатам.

Отец вернулся из командировки позже, хотя, наверное, мог бы успеть попрощаться, но да какая теперь разница? Они не разговаривали. Та их беседа в больнице превратила давнюю трещину в отношениях в пропасть. Она — Вадим решил больше не произносить слово «мама» — была неотъемлемым звеном их семьи, объединяющим двух мужчин. Теперь звено покоилось под старым вязом в полутора метрах под землёй.

На десятый день после похорон отец зашёл в его комнату.

— Знаешь, остались кое-какие сбережения… Давай разменяем квартиру? Чтобы тебе и мне. Ты уже взрослый.

— Давай.

Чтобы пережить эти чёрные дни и не сойти с ума, Вадим глотал таблетки горстями. Таблетки помогали.

Устроился на работу. Без образования его никуда не брали, и вдруг взяли на склад в торговый центр. Там работали такие же пацаны, но Вадим, пропустивший пять лет, выпал из коллектива тоже. По сути, так и остался двенадцатилетним подростком. Не понимал шуток, не разделял интересов. К нему сначала присматривались, а потом записали в лузеры. И дома, и на работе он остался совершенно один.

Шло время.

Квартиру разменяли. Ему досталась старенькая хрущёвка в Черёмушках. Дом сильно нуждался в ремонте, но сердобольные пенсионеры держали его в образцово-показательном состоянии — хотя бы внешне. Впрочем, возвращаться сюда он предпочитал только на ночь. Днём от мрачных мыслей спасала работа, вечером — долгие, утомительные прогулки. Он наблюдал за чужими жизнями, заглядывая в освещённые окна первых этажей, представляя чужие, счастливые миры за цветными занавесками. Всё что угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой. Намотав километров десять, валился без сил и засыпал мёртвым сном. Утро — и всё по новой.

Выходные превратились в пытку. Без друзей, без родных, без целей — он не знал, куда себя деть, и начал прикладываться к бутылке. Интересным образом с алкоголем сочетались таблетки — они притупляли остроту восприятия, задвигая боль подальше в подсознание. Но настал день, когда пузатый пузырёк опустел на две трети. Идти в больницу за новым рецептом не хотелось. Да и привыкание к пилюлям настораживало. Вадим стал самовольно снижать дозу. Вместо четырёх пилюль — две, потом одну, и только перед сном.

Вскоре была выпита последняя.

Следующим утром Вадима разбудил умопомрачительный запах яичницы. На кухне бормотал телевизор. Сквозь сон он уловил привычный стук тарелок — мама старалась не будить домашних, дать им поваляться лишние пять минут. Он улыбнулся, не открывая глаз. Потом потянулся на запах. Захотелось обнять мамочку, как в детстве, когда руки доставали только до её талии, прильнуть и ходить за ней хвостиком, не отпуская.

Не вполне проснувшись, распахнул кухонную дверь:

— Мама?

— С добрым утром, сынок!

Его с такой силой отшвырнуло к стене, что та гулко содрогнулась. Сон как рукой сняло. На кухне стояла миловидная старушка в светлом переднике: тоненькие иссохшие руки, глубокие морщины и модная у бабушек химическая завивка на фиолетовых волосах. Про таких ещё говорят — божий одуванчик.