Книга Прачечная потусторонних услуг, страница 101 – Владимир Ахматов

— Гита, хватит!

— Оу, — Гита внезапно выпрямилась, и ее выражение лица сменилось на деловито-невинное. — Вадик, что, нам уже пора?

Арина застыла. Медленно, словно в фильме ужасов, обернулась, разглядев в дверях Вадима, который с удивлением смотрел на неё — наверняка слышал всё или почти всё. Она бы предпочла сгореть заживо здесь и сейчас, но не видеть этого удивления в его глазах, менявшегося на любопытство. Так мужчины смотрят на женщин в клубах и барах: выбирают, оценивают, возможно, мысленно раздевают.

«Господи, неужели он меня раздевает, а я⁈» — испугалась Арина, вспомнив, что надела с утра удобное, но совершенно неприглядное бельё.

Чтобы развеять все сомнения Вадима, подлая Гита звонко захохотала и, бросив в пространство многозначительное: «Я вас оставлю, не задерживайтесь надолго!» — выскользнула из комнаты с грацией тибетской горной рыси.

Кровь шумела в ушах, как плазменные панели, после ухода Прада, показывающие белый шум. Как во сне, не поднимая глаз, Арина приосанилась, собрала волю в кулак, чтобы не сорваться на бег, неторопливо с достоинством проплыла мимо опешившего парня, скрылась в коридоре.

Вадим нравился ей безумно. А Гиту хотелось придушить голыми руками.

Потрепанный жизнью минивэн ловко лавировал в потоке МКАДа. За окном плыла летняя Москва — яркая, наглая, потная от жары. Она подмигивала рекламами, манила ни весть откуда взявшимся запахом шашлыка, шептала о выходных и даче. Выходные нескоро, а дачи всё равно нет, поэтому Арина наслаждалась тем, что есть. Раньше, столица представлялась ей огромной книгой, в которой она прочла от силы одну-две страницы, да забросила, понимая, что никогда не дойдет до конца. Как с «Войной и мир». Бесчисленные улицы, районы, округа — не хватит жизни, чтобы побывать везде. Теперь, благодаря вызовам, книга понемногу раскрывалась. Не вся, нет. Но страница за страницей. Сегодня, когда Прад бросил: «Нам нужна развязка на восемьдесят втором километре», она с тихой гордостью сообразила — это же рядом с Химками. Остановились на Долгопрудной в поисках дома номер семь.

Вышла и обомлела.

Ни одного прохожего: ни играющих детей, ни мамаш с колясками, ни старушек на лавках. Асфальт под ногами растрескался, пророс травой, а в глубоких колеях зеленели вонючие лужи, подернутые ряской. Дома времён хрущёвской оттепели словно прокажённые, с облезшей штукатуркой. Балконы косятся на землю, оскалив ржавые зубы арматуры. Как здесь живут люди? Единственным признаком жизни была буйная, почти агрессивная зелень: тополя, со свалявшейся ещё июньской ватой пуха у корней, отцветшая сирень и море одуванчиков, цвета предсмертной желтухи.

Покой, разруха, тишина.

— Как после ядерной войны, — констатировала Гита.

— Ага, я тоже так подумала, — поддержала Арина, — видела фотоки Чернобыля — там в точности как здесь.

— Идём, — прервал их Прад. — Счетчик Гейгера всё равно не взял.

Они двинулись вглубь квартала, и ощущение постапокалипсиса только нарастало. Ржавые горки, качели на одной цепи, сгнившие лавочки, клумбы из покрышек от Камаза, кособокие «лебеди» из покрышек жигулей. Давящая, неестественная тишина.

И тогда она увидела… Ух ты ж.

В центре квадрата из умирающих пятиэтажек притаился двухэтажный труп. От одного вида по спине побежали мурашки. Окна выбиты хулиганами, их черные провалы озлоблено глядят на обжитых соседей. Дом расселили. Бросили. Стены испещряли надписи, где «Вася — лох» — самая безобидная. Дом был мёртв. Выпотрошен. Разлагался, распространяя вокруг могильный холод.