Книга Светопад. Пепел бессмертного, страница 46 – Эд Крокер

— Руфус, их больше чем несколько. И не все они… Некоторые из них его друзья. И мидвеи. И выдающиеся деятели искусства из Западной Пади. Поэтому они становятся мятежниками. Слишком плохо обращаться с ними – все равно что ворошить гнездо белых полосатиков.

— И что с того? – Руфус передергивает плечами. – Попыток мятежа за сорок лет – по пальцам перечесть. Последний раз, сдается мне, восстали полсотни кровосолов, опившихся чуть зачарованной кабаньей крови. Бунтом столетия это едва ли назовешь. Нет, по сути, конечно, это был бунт столетия, но ты понимаешь, о чем я.

Руфус усмехается. Чтобы заставить его принимать что-то всерьез, необходимо мастерство, которого я так и не достиг. Мой погибший сын был слишком серьезный, а тот, что у меня остался, – чересчур легкомысленный. Такова семья.

— Руфус, ты не понимаешь, на чем держится этот город. Мы обязаны сохранять равновесие.

— Равновесие?

— Именно. Сейчас все не так, как в Светопаде: там мы управляли с помощью иллюзии свободы. В нынешнюю эпоху, после нашествия серых, в нашем маленьком городе нужно действовать иначе. Чтобы управлять, мы должны держать их в страхе; если нас за это слегка возненавидят – пусть. Это нормально. Если они будут нас бояться, то не посмеют нарушить порядок вещей. У них все равно не получится ненавидеть нас больше, чем они любят своих родственников, жизнь которых они поставят под угрозу, если попытаются силой добиться для себя лучшей доли. Но если они будут слишком сильно нас ненавидеть или бояться, то однажды решат, что риск того стоит… или совсем потеряют способность думать. Тогда ты поймешь, Руфус: над пятьюдесятью кровосолами можно и посмеяться, но пятьдесят тысяч изморов – это уже не смешно. Разозлить целый город – значит обречь нас на верную гибель, будь в нас хоть волчья кровь, хоть любая другая.

— Отец, – отвечает мой сын, легко пробегая ладонью по волосам, – если до этого дойдет, я сам лично изрублю их одной рукой, а вторую пусть привяжут мне за спиной. Прошлой ночью в комнате моего покойного брата я встретил горничную – твердости духа в ней больше, чем во всех изморах-мятежниках, вместе взятых.

— Я не стал бы с такой уверенностью утверждать, что это будет так просто. Для тебя борьба – это спорт, Руфус. Ни за что более серьезное тебе не приходилось бороться с самой войны. А у них на кону стоят жизни и души, и сражаться они будут яростнее, чем ты.

На это у Руфуса нет ответа, и он хмурится. В отличие от покойного брата, у него не всегда хватает сообразительности согласиться со мной, если даже он другого мнения. До меня вдруг доходит, что я никогда не смотрел с такой точки зрения на наши споры с младшим сыном. Я их ненавидел – по крайней мере, в те времена, когда мы с ним еще разговаривали. А теперь мне их не хватает.

— Значит, вы не одобряете моих усилий, отец?

— Почему же. Что сделано, то сделано. Я этого и хотел, но чтобы… это было не так откровенно. Сакс их допросит, и только затем – и лишь в том случае, если это будет оправданно, – ты получишь их в свое… распоряжение. Я достаточно ясно выразился?

— Как всегда, отец, – с угрюмым видом отвечает Руфус, разворачивается и уходит.

Вновь вызываю к себе Редгрейва.

— Кто ведет себя хуже: старый друг, шеф тайной службы или мой сын?