Книга Грязный Цербер, страница 83 – Виктория Сталь

Она помолчала. Затем сказала:

— Я хочу спросить. Можно?

— Спрашивай.

— Ты можешь не отвечать. Если ошейник...

— Спрашивай.

Она набрала воздуха.

— Почему ты носишь его? Намордник. Даже когда я сплю. Даже когда я не вижу. Ты снимаешь его только на выезде. А здесь никогда. Почему?

Герман молчал. Вопрос повис в воздухе. Простой вопрос. Сложный ответ.

— Я спросила.

— Потому что ты боишься меня без него.

— Я боюсь тебя и с ним.

— Тогда тем более.

Эля повернулась к нему. Их глаза встретились.

— Но сейчас уже меньше.

Он не ответил. Она не отводила взгляда.

— Раньше я боялась тебя всё время, — сказала она тихо. — Каждую секунду. Я ставила ширму. Я приказывала тебе стоять за дверью. Я плакала по ночам и знала, что ты слышишь. Я вздрагивала от каждого твоего шага. Я думала: «Он зверь. Он разорвёт меня, как только я ослаблю бдительность». А теперь...

Она запнулась.

— Теперь я боюсь меньше. Не знаю, когда это изменилось. Может быть, когда ты сидел со мной во время лихорадки и не убирал руку, хотя тебя било током. Может быть, когда ты смотрел на Романова и ломал карандаш, но ничего не делал, не из трусости, а потому что не мог. Может быть, когда слушал, как я играю «Светлый дом», и сказал, что это было красиво.

Она опустила глаза.

— Ты страшный. Ты грязный. Ты делаешь ужасные вещи. Это правда. Но ты не зверь. Звери не ломают карандаши от бессилия. Звери не слушают музыку. Звери не терпят боль только ради того, чтобы девочка во сне не кричала.

Герман молчал. Смотрел на неё.

— Сними намордник, — сказала она вдруг.

— Зачем?

— Я хочу видеть твоё лицо. Я хочу видеть, кому я говорю это.

Герман покачал головой.

— Не могу.

— Почему? Я же уже видела. В прошлый раз.

— В прошлый раз был приказ. И мне потом вкатили десять часов карцера. Смотритель сказал: ещё раз снимешь при подопечной без разрешения Центра, разряд через ошейник. Десятикратный.

Эля опустила глаза.

— Я не знала.

— Теперь знаешь.

— Прости.

— Не извиняйся. Это ты здесь пленница, а не я.

Эля подняла голову. Посмотрела на него долгим взглядом.

— Мы оба пленники, — сказала она. — Просто цепи разные. У меня жених и тётки в бриллиантах. У тебя ошейник и смотритель. Но мы оба заперты в этом доме. И оба не можем сказать то, что хотим.

Она протянула руку. Не к лицу, к его руке, лежащей на колене. Коснулась пальцев. Перчатка. Разряда нет. Но он чувствовал тепло её кожи через ткань. Она не убирала руку. Просто держалась за его пальцы. Легко. Как за перила.

— Ты говоришь, что носишь это, потому что я боюсь, — сказала она. — Но это неправда. Ты носишь это, потому что сам боишься. Не меня. Себя.

Герман молчал.

— Ты боишься, что если снимешь его, ты перестанешь быть цербером. Станешь человеком. А человеку больно. Человек хочет. Человек страдает. Человек привязывается. А цербер нет. Цербер выполняет приказы. Так проще. Так безопаснее.

— Так и есть, — сказал он.

— Но ты уже не цербер. Ты уже человек. Даже в наморднике. Даже с ошейником. Даже после всего, что с тобой сделали. Ты человек. Я это знаю.

— Откуда?

Она помедлила. Потом сказала, тихо, едва слышно:

— Потому что иначе мне не было бы больно думать о тебе.

Она убрала руку.

— Зверя не ревнуют.

Герман поднял глаза. Она сидела, снова глядя в огонь. Сказала это и замолчала, будто ничего не произошло. Будто это было самое обычное слово. Но оно повисло в воздухе, тяжёлое, горячее. Она не знала о его ревности. Она говорила о своей. И от этого ему стало ещё тяжелее. И ещё легче. Одновременно.