Книга Грязный Цербер, страница 82 – Виктория Сталь

Она открыла глаза и повернулась к Герману.

— И знаешь, о чём я думала, пока он гладил меня?

— О чём?

— Я думала: «Где сейчас мой цербер? Что он делает?» Я лежала с чужим мужчиной, с его руками на моём теле, а думала о тебе. О том, что ты сейчас в городе. Что ты пьёшь. Что ты с женщинами. Что ты там, а я здесь, и между нами километры. И мне было больно. Не от его рук, от этих мыслей.

Герман смотрел на неё. Ошейник молчал. Намордник нагревался от частого дыхания.

— Я не понимаю, — сказала Эля. — Ты цербер. Ты зверь. Ты грязный. Ты пьёшь. Ты убиваешь. Ты носишь намордник, потому что ты опасен. Я должна ненавидеть тебя. Я и ненавижу. Но когда он трогал меня, я думала о тебе. Почему?

— Не знаю.

— Ты знаешь. Ты просто не говоришь.

Она встала с кресла и подошла к нему. Остановилась в шаге. Запах чужих духов почти выветрился, остался только её собственный. Страх. Усталость. И что-то ещё, чему он не хотел давать имя.

— Я не могу, — сказал он.

— Чего не можешь?

— Говорить. Того, что внутри.

— Почему?

— Потому что если я скажу, ошейник...

Эля посмотрела на его шею. На стальную полосу. На красный огонёк датчика.

— Он наказывает за слова?

— За некоторые.

— За какие?

Герман молчал. Эля поняла.

— За слова обо мне.

Он не ответил. Это уже было ответом.

_____

Они не говорили об этом до вечера.

Эля ушла в свою комнату. Слышно было, как набирается ванна, она всегда мылась подолгу, смывая с себя всё. Сегодня особенно. Вода лилась двадцать минут, тридцать. Герман стоял у двери и слушал. Плеск воды. Тихие всплески. Иногда ему казалось, что он слышит всхлипы, но может быть, это просто вода.

Потом всё стихло. Он смотрел в стену напротив. Штукатурка. Трещина в форме молнии. Он гнал мысли. Мысли были опасны. Но одна всё равно пробилась.

Она думала обо мне. Когда он трогал её, она думала обо мне.

Эта мысль жгла сильнее разряда.

_____

В девять вечера она вышла. В простом домашнем платье, волосы влажные после ванны. Босиком. Села в кресло у камина, поджала ноги. Долго молчала.

— Герман.

— Да.

— Сядь.

Он сел на стул у стены. На своё обычное место.

— Нет. Ближе.

Он подвинул стул. Теперь их разделяло два метра, не пять шагов, не стена, не закрытая дверь. Эля смотрела в огонь, но её плечи чуть расслабились. Она стала дышать ровнее. Как будто его близость, даже такая, на расстоянии вытянутой руки, что-то меняла.

— Когда я была маленькой, — сказала она вдруг, — у меня была собака. Маленькая, белая, пушистая. Её звали Жемчужинка. Я её любила. Она спала в моей постели. Я рассказывала ей все секреты. А потом отец отдал её егерям. Сказал: «Ты уже взрослая. Хватит возиться с шавкой».

Герман слушал.

— Я плакала неделю. А потом перестала. Решила: я больше никогда не буду любить. Потому что всё, что любишь, забирают. Сначала собаку. Потом маму. Потом свободу. Всё забирают.

Она повернулась к нему.

— А теперь я здесь. И ты цербер, а не собака. Ты не пушистый и не белый. Ты страшный. Но я смотрю на тебя и думаю, ты тоже чей-то. Тебя тоже держат на цепи. Тебе тоже больно. И поэтому мне с тобой спокойнее. Не знаю почему.

— Меня не заберут, — сказал Герман.

— Что?

— Ты боишься, что заберут. Я здесь, чтобы охранять. Охрана, это обратное.

Эля долго смотрела на него. Потом кивнула.

— Да. Наверное.