Книга Грязный Цербер, страница 86 – Виктория Сталь

Эля свернулась калачиком. Подтянула колени к груди. Одеяло натянула до подбородка. Её лицо в лунном свете из окна казалось совсем бледным, почти прозрачным. Глаза блестели, не высохли ещё.

— Ты сидел там, — прошептала она. — В моём сне. Ты стоял и смотрел, как они уводят меня. Я кричала тебе: «Помоги!» А ты не двигался.

— В реальности я двигаюсь.

— Я знаю. Но во сне нет. Во сне ты всё ещё тот цербер из первого дня.

Герман смотрел на неё. Лунный свет падал на его намордник, и прутья отбрасывали тени на лицо, клетка в клетке.

— Я не тот цербер, — сказал он.

— Я знаю. — Она помолчала. — Когда ты стал другим?

— Не знаю. Может, когда ты заболела. Может, когда ударила меня в грудь. Может, когда сказала, что я трус. После этого.

— Ты не трус. Я тогда злая была. Ты самый смелый из всех, кого я знаю.

Герман издал короткий смешок, глухой, похожий на кашель.

— Смелый? Я стою и смотрю, как тебя лапает чужой мужик. Я трахаю шлюх, чтобы забыть тебя. Я ношу намордник, потому что боюсь себя. Это не смелость. Это трусость.

— Смелость, это не отсутствие страха. Это когда боишься, но всё равно делаешь, — она смотрела на него из-под одеяла. — Ты боишься. Постоянно. Я вижу. Но ты всё равно здесь. Ты всё равно приходишь, когда я кричу. Ты всё равно сидишь в углу на стуле, хотя мог бы стоять за дверью. Это смелость.

Герман не ответил. Он смотрел в пол. Пол был деревянный, старый, с вытертыми дорожками. Сколько людей ходило здесь до них? Сколько церберов сидело на этом стуле? Сколько подопечных кричало по ночам?

— Расскажи мне, — сказала она. — Что тебе снится?

— Мне не снятся сны.

— Врёшь.

— Церберы не лгут.

— Ты не цербер. Ты сам сказал.

Он поднял глаза. Она смотрела на него, уже не со страхом, не с жалостью. С упрямством. С тем особым упрямством, которое он узнал за эти недели: когда она решала что-то узнать, она не отступалась.

— Мне снится яма, — сказал он. — Подпольная. Где я дрался до того, как меня взяли в Клан. Там нет света. Только факелы по стенам. Земля под ногами мокрая от крови. Не только моей. Я дерусь. Голыми руками. Иногда убиваю. Иногда убивают меня, но я не умираю, просто продолжаю драться. И так всю ночь.

Эля слушала молча.

— Это страшно? — спросила она.

— Нет. Страшно, это когда в яме появляешься ты.

Она замерла.

— Я?

— Да. В последнее время. Ты стоишь у края ямы и смотришь вниз. Ты в белом платье. Чистая. А я в грязи, в крови. И ты протягиваешь мне руку. А я не могу её взять. Потому что если возьму, испачкаю.

В комнате стало тихо. Только часы в холле, далёкие, глухие. И дыхание. Его. Её.

— И что ты делаешь? — спросила она. — Во сне?

— Я просыпаюсь.

Эля села на кровати. Одеяло сползло с плеча. Лунный свет лёг на её ключицу, на тонкую бретель сорочки.

— А если бы ты не проснулся? Если бы сон продолжался?

— Я не знаю.

— Знаешь.

Герман сжал кулаки. Перчатки скрипнули.

— Я бы взял твою руку. И испачкал бы тебя. И ты бы перестала быть чистой. И это было бы худшее, что я мог сделать.

Эля медленно покачала головой.

— Ты не понимаешь. Я уже не чистая. Меня трогали. Осматривали. Раздевали. Гладили. Целовали в шею и называли своей. Я не чистая. Я грязная. Может быть, даже грязнее тебя. Ты хотя бы сам выбираешь, с кем спать и когда. А за меня всё решили.

Герман смотрел на неё. Лунный свет на ключице. Тонкая бретель. След от жемчужной нитки, красная полоска на шее. Он заметил её только сейчас. Она тёрла её пальцем, пока говорила.