Книга Грязный Цербер, страница 120 – Виктория Сталь

Фургон открыл задние двери. Чёрный зев. Германа грузили внутрь, как груз. Не как человека, как вещь.

И тогда она закричала. Так громко, как никогда в жизни. Так, что зазвенели стёкла в особняке. Так, что птицы сорвались с веток.

— Я НЕ НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ?! НЕ НЕНАВИЖУ!!!

Герман услышал.

Она видела, как он повернул голову. Совсем чуть-чуть, насколько позволяли травмы. Она видела, как его глаза нашли её в проёме дверей, как расширились, вбирая её образ.

— НЕ НЕНАВИЖУ!!!

Двери фургона захлопнулись.

Стало тихо.

Эля повисла на руках охраны. Ноги подкосились. Мир расплывался, терял очертания. Она увидела Матиаса, который приблизился к ней с шприцем в руке.

— Ничего личного, — повторил он, вкалывая успокоительное. — Правила есть правила.

Игла вошла в плечо. Эля дёрнулась, но даже не вскрикнула. Она смотрела на фургон, который разворачивался на гравиевой дорожке.

— Я не ненавижу тебя, — прошептала она, проваливаясь в темноту. — Не ненавижу...

_____

Фургон выехал за ворота.

Герман лежал на холодном металлическом полу, прикованный цепью к скобе. Каждая выбоина на дороге отдавалась болью в сломанных рёбрах. Но он не думал о боли.

Он думал о её крике.

«Я НЕ НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ?! НЕ НЕНАВИЖУ!!!»

Он закрыл глаза. И впервые за три месяца, впервые с того дня, как он надел намордник, он позволил себе поверить. Не в чудо. Не в спасение. Просто в то, что есть на свете человек, который не ненавидит его.

Этого было достаточно.

Фургон увозил его в неизвестность. В бойцовскую яму. В новую клетку. В новую жизнь, которая, скорее всего, окажется короткой.

Но он улыбался.

Под намордником, в темноте, один, избитый и сломанный, он улыбался. Потому что впервые в жизни кто-то кричал ему вслед не проклятия. Кто-то хотел, чтобы он вернулся.

«Я найду тебя», — сказала она.

И он поверил.

_____

Эля очнулась в своей комнате. Белый потолок. Белые стены. Белая пустота. За окном смеркалось. У двери стояли новые церберы, она слышала их дыхание. Чужое. Не его.

Она села на кровати, обхватив колени руками. В голове гудело от успокоительного, но мысли были ясными. Кристально ясными.

Она помнила всё. Подвал. Кровь. Его глаза. Его хрип. Его слова: «Я соврал».

И свой крик.

«Я НЕ НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!»

Это была правда. Самая страшная правда в её жизни. Она не ненавидела его. Она...

Она зажмурилась. Нет. Это слово пока нельзя. Пока рано. Пока он там, а она здесь.

Но она найдёт его. Чего бы это ни стоило.

Она встала, подошла к столу. Взяла чистый лист бумаги, ручку. Написала одну фразу, ту, которую никогда не посмела бы сказать в лицо. Свернула листок вчетверо, спрятала в книгу.

Когда-нибудь. Она передаст ему это. Когда-нибудь.

А пока она будет ждать. И готовиться. И копить силы.

Потому что Герман научил её одному: даже зверь в наморднике может быть человеком. Даже в клетке можно оставаться собой. Даже в аду можно найти что-то, ради чего стоит жить.

Она нашла.

И она его не отдаст.

Никому.

Три месяца спустя. Подпольная бойцовская яма на окраине портового района.

Воздух здесь был спёртым, влажным, пропитанным потом, кровью и дешёвым табаком. Факелы на стенах чадили, отбрасывая на бетон дрожащие тени. Толпа, человек пятьдесят, не меньше, орала, топала ногами, свистела. Они пришли смотреть на смерть. Они платили за это деньги.