Книга Грязный Цербер, страница 119 – Виктория Сталь

— Не надо.

— Что?!

— Не надо, — повторил он, и в его голосе была такая усталость, что у неё сердце разорвалось. — Так лучше. Меня переведут. Ты получишь нового цербера. Нормального. Который не будет...

— Который не будет что?

— Который не будет тебе дорог.

Эля замерла. Слова повисли в воздухе, и ей показалось, что они светятся в темноте подвала, как раскалённая проволока.

— Ты мне не дорог, — сказала она глухо. — Ты мне никто. Помнишь? Ты сам сказал.

— Помню.

— Тогда почему...

— Потому что я соврал.

Он смотрел ей прямо в глаза. Впервые прямо, не отводя взгляда. И она увидела то, что он прятал всё это время. Не пустоту. Не злобу. Не животное. Она увидела человека. Израненного, изломанного, запертого в клетку из стали и правил. Но человека.

— Ты дурак, — прошептала она, и голос её сорвался. — Ты полный дурак, Герман.

— Знаю.

— Надо было бежать. Когда я болела. Когда я просила посидеть. Когда я взяла тебя за руку. Надо было бежать.

— Я не мог.

Она всхлипнула. Потом ещё раз. А потом слёзы хлынули, неудержимо, горячо. Она уткнулась лбом в его плечо, вжалась в избитое тело, не думая о крови, о грязи, о том, что кто-то может войти.

— Я не хочу другого, — сказала она сквозь слёзы. — Я не хочу никого другого. Я тебя... Я тебя...

— Не говори этого, — оборвал он, и его голос дрогнул. — Пожалуйста. Не говори.

— Почему?!

— Потому что если ты скажешь, я не выдержу.

Она подняла голову. Посмотрела в его глаза. И промолчала. Потому что поняла: он прав. Если она скажет это сейчас, он сломается окончательно. А ему ещё держаться. Ему ещё жить.

— Я вытащу тебя, — повторила она, и это прозвучало как клятва. — Не знаю как. Но вытащу.

Он не ответил. Только смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она никогда раньше не видела. Что-то, похожее на надежду.

Дверь открылась.

— Пять минут истекли, — сказал Матиас. — Подопечная, прошу вас.

Вошли четверо. Не те, что охраняли коридор. Эти были крупнее, грубее. Один из них отцепил цепи, и Герман рухнул на пол, ноги не держали.

— Не трогайте его! — закричала Эля, бросаясь вперёд.

Её схватили за плечи, оттащили. Она вырывалась, брыкалась, пыталась укусить чью-то руку. Бесполезно. Её держали крепко.

Германа волокли к выходу. Он не сопротивлялся. Он вообще не двигался. Его тащили, как мешок, и из горла вырывался хрип, намордник мешал дышать.

— Подождите! — закричала Эля. — Дайте мне секунду! Одну секунду!

Она рванулась с такой силой, что вывернулась из захвата. Подбежала к нему в два шага. Схватилась за намордник, за его края, туда, где сталь впивалась в кожу.

— Снимите с него это, — потребовала она. — Он же задыхается!

— Намордник останется, — сказал Матиас. — Таков приказ.

— Вы чудовища...

Она наклонилась к нему. Коснулась губами стали, туда, где должен был быть его лоб. Металл был тёплым.

— Я найду тебя, — прошептала она так тихо, чтобы слышал только он. — Слышишь? Найду.

Герман поднял глаза. Она увидела в них улыбку, без слов, без движений, только взгляд. Улыбку, спрятанную за намордником.

— Увозите, — скомандовал Матиас.

Его потащили к фургону. Эля рванулась следом, но её снова схватили, теперь уже двое. Она кричала, вырывалась, плакала. Белое платье было в крови, его крови. Коса растрепалась, волосы лезли в глаза, в рот. Она ничего не замечала.