Книга Летние каникулы с Боссами, страница 27 – Эмма Рейн

Соня

Я выжидаю, пока в доме не стихнут все звуки — пока мама не перестанет ворочаться за стеной, пока баба Уля не захрапит тихонько за печкой. И только тогда, босиком, стараясь не скрипеть половицами, выбираюсь во двор с маленькой белой коробочкой, зажатой в кулаке.

Иду не в дом, не в тесную городскую ванную, которой здесь попросту нет, а туда, куда меня, кажется, ведёт какая-то невидимая сила, — к летней кухне, той самой, где всё началось под шум ливня. Дверь скрипит точно так же, как скрипела тогда, и внутри пахнет всё теми же сушёными травами, деревом и чем-то неуловимо летним.

Я зажигаю огарок свечи, и сажусь на тот самый топчан, на котором мы с Гришей лежали, оглушённые дождём и друг другом. Руки у меня дрожат так, что я едва могу разорвать упаковку, и мне требуется несколько долгих, мучительных минут, чтобы наконец сделать то, ради чего я сюда пришла.

А потом — ждать. Самые долгие минуты в моей жизни, дольше, чем вся дорога на автобусе, дольше, чем те бесконечные дни без них после отъезда. Я сижу на топчане, обхватив колени руками, и смотрю на маленький белый прямоугольник, лежащий рядом со свечой. Я вспоминаю разом всё то время, которое мы так старательно, так глупо договорились считать несуществующим.

Пыльная остановка и чемодан с непослушным колесом. Мамино «отдохнёшь по-человечески». Деревенский клуб, в котором оказались те двое, кого я меньше всего на свете ожидала увидеть. Ладонь Максима на моей талии среди вишен. Гришин голос сквозь шум ливня в этой самой летней кухне. Стог сена, пахнущий солнцем и грехом. Звёзды над лугом, две пары рук, обнимающих меня одновременно, и то ощущение полноты, которое я, кажется, никогда больше не испытывала ни до, ни после. А потом — чёрная машина отца на въезде в деревню, и три голоса, старательно, по кирпичику, разбирающие то, что сами же построили.

«Летнее наваждение», — сказал тогда Максим. Я тогда впервые не поверила ему до конца. Но сейчас, глядя на часы, отсчитывающие последние секунды ожидания, понимаю: наваждение бывает достаточно материальным, чтобы оставить после себя не только память, но и вот этот маленький белый прямоугольник, который через несколько секунд вынесет свой безжалостный, не спрашивающий ничьего согласия вердикт.

Я беру тест в дрожащие руки и подношу ближе к свече.

Две полоски. Чёткие, розовые, абсолютно, беспощадно недвусмысленные.

Воздух в летней кухне вдруг становится густым и тяжёлым, будто перед грозой. Я сижу неподвижно, не в силах ни заплакать, ни закричать, ни даже толком осознать масштаб того, что только что произошло с моей жизнью. Свеча потрескивает рядом, бросая дрожащие тени на бревенчатые стены. И в этом неровном, тёплом свете я вдруг отчётливо, будто наяву, вижу перед собой оба лица разом — серьёзные тёмные глаза Максима и смеющиеся, тёплые глаза Гриши. От этого двойного, невозможного видения у меня перехватывает дыхание так, что приходится несколько раз глубоко, судорожно вдохнуть, прежде чем я снова обретаю способность двигаться. Я — беременна. От одного из двух мужчин, которые сейчас находятся за четыреста километров отсюда, в стеклянных высотках чужого, холодного города, свято уверенные, что то лето навсегда осталось похороненным в этой самой деревне.