Книга Летние каникулы с Боссами, страница 25 – Эмма Рейн

Соня

Первый раз меня начинает подташнивать в начале второй недели после их отъезда, и я, разумеется, списываю это на нервы. А на что ещё списывать, когда пол сердца оторвали и увезли на чёрной машине в неизвестном направлении, а вторая половина осталась гнить где-то на дне грудной клетки, отравляя каждый новый день привкусом безнадёжной тоски. Дни без них слились для меня в одну сплошную серую ленту, где утро неотличимо от вечера, а единственным ориентиром во времени служит нарастающая физическая слабость, которую я упрямо продолжаю не замечать. Утром, едва открыв глаза, я чувствую, как к горлу подкатывает тошнота такая острая, что приходится буквально бежать в сени, к рукомойнику, чтобы не опозориться прямо посреди комнаты.

— Ты чего такая зелёная с утра? — хмурится мама, застав меня бледной и взмокшей у рукомойника. — Съела что-то не то вчера? Может, молоко у Люды прокисшее было?

— Наверное, молоко, — соглашаюсь я, хотя внутренний голос, тот самый, тревожный, шепчущий, уже начинает подавать первые робкие сигналы, которые я усердно, изо всех сил стараюсь не слышать.

Дни идут, а тошнота не проходит — наоборот, крепнет, становится привычной спутницей каждого утра. К ней прибавляется и странная, тягучая усталость, из-за которой я к обеду еле держусь на ногах, хотя раньше могла прополоть весь огород и ещё сбегать на речку. Грудь наливается странной, непривычной тяжестью, соски становятся такими чувствительными, что даже ткань старой футболки причиняет неудобство. А запахи — обычные, привычные деревенские запахи навоза, дыма, свежего хлеба — вдруг начинают казаться то невыносимо резкими, то, наоборот, притягательными настолько, что хочется зарыться в них лицом.

Я считаю дни. Сначала неуверенно, будто это просто праздное любопытство, потом всё более лихорадочно, загибая пальцы по нескольку раз за вечер, пересчитывая дни календаря в старом бумажном ежедневнике, который мама держит на кухне для хозяйственных записей. И каждый раз сумма выходит одна и та же — пугающая, отчётливая, не оставляющая места для утешительных иллюзий про «просто задержку от стресса».

Баба Уля, разумеется, замечает раньше меня самой — она вообще, кажется, замечает всё на свете за секунду до того, как это происходит.

— Ты как себя чувствуешь, дитятко? — спрашивает она как-то вечером, пристально разглядывая меня поверх очков тем самым взглядом, от которого невозможно спрятать ни единой тайны. — Смотрю, то бледная ходишь, то на еду тебя воротит, а то вдруг наворачиваешь так, будто три дня не ела.

— Устала просто, бабуль. Жара, — вру я, отводя глаза, но чувствую, как у меня внутри всё холодеет от паники, потому что если баба Уля начала задавать такие вопросы вслух, значит, она уже давно всё поняла.

Она долго молчит, а потом произносит тихо, почти без выражения, но так, что у меня останавливается сердце:

— Ты бы съездила в район, дитятко. К фельдшеру. Мало ли что.

В её голосе нет ни осуждения, ни паники — только та особая, спокойная деревенская мудрость женщины, которая за долгую жизнь видела всякое и давно перестала чему-либо удивляться. Именно от этого спокойствия мне вдруг становится так страшно, что перехватывает дыхание, будто она уже знает наверняка то, в чём я сама ещё боюсь себе признаться.