Книга Летние каникулы с Боссами, страница 26 – Эмма Рейн

Я киваю, не в силах ничего ответить. Той же ночью лежу без сна, глядя в потолок, слушая, как за окном стрекочут цикады. Пытаюсь придумать, как мне жить дальше с этой мыслью, которая с каждым часом становится всё более неотвратимой, всё менее похожей на просто мысль и всё более похожей на факт.

Я прижимаю ладонь к животу — плоскому, обычному, ничем пока не выдающему того, что там, возможно, уже происходит нечто совершенно необратимое. Чувствую, как к горлу подкатывает волна то ли слёз, то ли смеха, то ли того и другого одновременно. Как странно, думаю я, лёжа в темноте: ещё месяц назад единственное, чего я хотела от этого лета, — это тишины и покоя от двух конкретных мужчин. А теперь, возможно, ношу в себе доказательство того, что тишины и покоя между нами не было ни секунды, а было что-то куда более огромное, неуправляемое и живое.

Я вспоминаю тот вечер в летней кухне, дождь, барабанящий по крыше. Вспоминаю стог сена, пахнущий солнцем. Вспоминаю ночь на лугу под звёздами, две пары рук, обнимающих меня одновременно. И понимаю с ужасом, от которого перехватывает дыхание: если то, что я подозреваю, окажется правдой, я никогда, ни при каких обстоятельствах не смогу сказать наверняка, чей это ребёнок. Слишком близко по времени случилось всё то, что случилось. Слишком стремительно то невозможное время пронеслось через мою жизнь, оставляя за собой не только память, но, возможно, и что-то куда более материальное, куда более неотвратимое.

Внутри у меня одновременно уживаются два совершенно противоположных чувства, и оба одинаково оглушительные. Первое — животный, первобытный страх, от которого холодеют кончики пальцев и подкашиваются ноги. Страх остаться одной, без работы, без объяснимой истории, с ребёнком, у которого, возможно, никогда не будет ответа на простейший вопрос анкеты «отец». Второе чувство куда более тихое, куда более постыдное в своей нежности — крошечный, едва тлеющий огонёк радости где-то в самой глубине живота. Потому что это всё-таки часть того лета, часть их обоих, единственное материальное доказательство того, что то безумное, невозможное счастье действительно было, а не приснилось мне в жаркую июльскую ночь.

Через два дня я решаюсь. Прошу Ленку, которая как раз собирается на рынок в райцентр за какими-то хозяйственными нуждами, прихватить мне «одну вещь из аптеки», и, видя её любопытный взгляд, торопливо добавляю что-то невнятное про «женское, не при маме говорить». Ленка, к счастью, не задаёт лишних вопросов — просто понимающе кивает и на следующий день привозит мне маленькую белую коробочку, завёрнутую в непрозрачный пакет, будто мы совершаем какую-то тайную контрабандную операцию.

— Держи, — говорит она тихо, суя коробочку мне в руки прямо у калитки, где нас никто не видит. — Надеюсь, всё будет хорошо, Сонь. Что бы это ни было.

Я сжимаю коробочку в руке так крепко, что белеют костяшки пальцев, и весь остаток дня хожу как в тумане, не в силах ни на чём толком сосредоточиться. Потому что знаю: сегодня вечером, когда все уснут, я наконец узнаю правду, от которой уже не смогу спрятаться, как ни старайся.

Обед проходит мимо меня совершенно незамеченным — мама что-то рассказывает про соседский урожай тыкв, баба Уля бранит кота за украденную сметану, я сижу, механически двигая ложкой по тарелке. И думаю только об одной маленькой белой коробочке, спрятанной у меня под подушкой, будто она бомба замедленного действия, которая вот-вот взорвётся и разнесёт в клочья всю мою аккуратную, тщательно выстроенную жизнь.