Книга Мажор. Сыграй мою невесту, страница 17 – Шарлотта Эйзинбург

Но Вера… Вера меняет правила игры.

Она делает аккуратный глоток красного вина, ставит бокал на стол, и в её синих глазах вдруг вспыхивает такой яркий, профессиональный азарт, что я забываю, как дышать. Паника исчезает без следа.

— Ошибаетесь, Эдуард Викторович, — её голос звучит твёрдо и звонко. — Джентрификация — это не приговор, если закладывать квоты на социальное и арендное жилье еще на этапе проектирования кластера. Вспомните историю. Даже глобальная перепланировка Парижа бароном Османом в девятнадцатом веке столкнулась с этими проблемами, но именно грамотное зонирование спасло город от социального коллапса. Или британский опыт трансформации лондонских доков...

Она говорит спокойно, уверенно, жонглируя архитектурными терминами, экономическими выкладками и историческими фактами так легко, словно всю жизнь выступала на советах директоров.

Я сижу рядом, забыв про свои медальоны из телятины, и просто охреневаю. Она не просто заучка. Она гениальна. Она горит своим делом.

Мама слушает её с легкой, искренней улыбкой. Рита вообще забыла про свою пасту и слушает с открытым ртом. А отец… отец задумчиво трёт подбородок. Он не улыбается, но я слишком хорошо его знаю. Он впечатлён. Капитально впечатлен.

К тому моменту, когда тарелки пустеют, Вера уже непринужденно обсуждает с ним особенности несущих конструкций в современных монолитах.

Но я вижу, как напряжена её идеальная спина под красным шелком. Этот экзамен вытягивает из неё все силы.

На небольшой сцене ресторана зажигаются софиты. Начинает играть живая музыка — низкий, тягучий, чувственный джаз. Саксофон плачет так, что вибрирует где-то под кожей.

Пора спасать мою мышку. И спасать самого себя, потому что я до безумия хочу снова к ней прикоснуться.

Я отодвигаю стул и встаю, протягивая ей ладонь.

— Потанцуем, милая?

Вера поднимает на меня глаза. На её губах сияет идеальная, нежная и благодарная улыбка для моих родителей. Но в синих омутах, устремленных прямо на меня, крупным шрифтом читается: «Я убью тебя, Монахов».

— Спасибо за прекрасный вечер. Я отвезу Веру домой, — Давид пожимает руку отцу, дежурно целует мать в щеку и, по-хозяйски приобняв меня за талию, уводит к выходу.

Остаток ужина прошел на удивление гладко. После моего импровизированного экзамена по урбанистике Эдуард Викторович заметно смягчился. Допрос с пристрастием сменился вполне светской беседой об архитектурных трендах, вкусе поданной телятины и жизненных планах. Мама Давида, окончательно разрядила обстановку и со смехом рассказывала, как в десять лет её сын пытался построить дом на дереве из красного дерева, стянутого у отца со стройки.

Всё было идеально. Но моя щека, которой Давид коснулся губами, продолжала гореть огнем до самого конца ужина. И каждый раз, когда я случайно встречалась с его темным, насмешливым взглядом, тело предательски покрывалось мурашками.

Поскольку Давид за ужином пил «Шато», его «Порше» остался на парковке ресторана, и он вызвал нам такси.

Мы подходим к чёрному премиальному автомобилю. Швейцар услужливо открывает нам дверь. Мы садимся на заднее сиденье. Салон погружён в полумрак, за окном мелькают неоновые вывески ночного города. Напряжение, отпустившее меня в ресторане, снова скручивается в животе тугим узлом. Мы слишком близко.