Онлайн книга «Тьма египетская»
|
— Да? – она покраснела. – Неужели это правда? — Да… А еще я хочу, чтобы ты поняла, что меня как раз более всего и привлекает твоя извечная монада, твоя душа, Глашенька. Я часто вижу души, вне их тел. Я умею видеть каждого насквозь. Так вот – от твоей души идет такое теплое, радужное и в то же время нежное сияние, что когда я любуюсь им, у меня захватывает дух. И чтобы с тобою не происходило в этом непростом и порою жестоком мире, твой дух не может ничем омрачиться или изменить свой природный свет. Он слишком постоянен в своей нежности и красоте. На земном уровне о таких людях говорят, что, несмотря на горести и невзгоды, человек остался добрым и не утратил своей способности любить и прощать. Не утратил своей духовной силы, красоты и принятия. А на уровне Тонкого мира я вижу это свойство, как свойство бриллианта не менять свой первоначальный свет и множество граней. Ты – слишком чистый бриллиант, Глафира Сергеевна. И если посмотреть со стороны, то в огромной и разноцветной толпе человеческих душ ты будешь светиться слишком ярко. Тебя ни с кем не спутаешь. И не потеряешь среди миллионов прочих. Ты – самородок. Ты жемчужина среди сотен и миллионов простых песчинок. И поэтому я тебя так сильно люблю. Он приблизился к ней и поцеловал ее в макушку. — Ты даже пахнешь иначе. — Правда? А как? — Я столько веков живу на этой планете – в ее проявленном и не проявленном мире, что научился чувствовать даже ароматы душ. Я не смогу описать твой аромат. Эти запахи не объяснимы человеку. В них космос и свет миллионов звезд. В них вкус мечты и царственный покой. Как можно запахом передать покой, благородство, порядочность и доброту? Какой, например, аромат у любви? Или у музыки? — У музыки разные ароматы, – вдруг оживилась она. – Для меня Шопен пахнет листвой и ветром. Теплыми ночами и ванилью. Радостью и тревогой. А Шуберт пахнет морскими волнами. Да, Шуберт много, чем пахнет. Он иногда пахнет вечерней травой или речным закатом. И степью с белым ковылём он тоже пахнет. А Моцарт пахнет цветами и бабочками. Еще Моцарт пахнет парками Версаля. А Бетховен, – тут она вздохнула. – Бетховен пахнет твоей луною и ночью… — Господи, я не ошибся в тебе… – по его щекам покатились слезы. – Я люблю тебя… * * * В одной из комнат замка Виктора — Ты видел, какая она? – спросил Овидий своего друга, обер-офицера лейб – гвардии гренадерского полка, поручика Василия Степановича Рукомойникова. — Да… – согласился старый вояка. Он стоял возле окна и задумчиво курил сигару, глядя на луну. – Она необыкновенно хороша. — Какая нежность. Ручки, плечики. Волосы. А глаза? Ты видел, какие у неё глаза? — Да уж, – мечтательно произнес Рукомойников. — А смущается-то как… Сразу видно – аристократка. И породиста. — Нам скоро им десерт-то подавать? — Они пока еще разговаривают о чем-то. — О чем? — Я толком не слышал. Вроде про Шопена говорят или Шуберта. — У, светские разговоры. — Да… А давай, Васенька, и мы пока чайку попьем. Ставь самовар. Я тут недавно был в Стамбуле и купил там на базаре пахлавы, ореховой халвы, Рахат-лукума и кадаифа. — Много сладкого есть вредно, – усмехнулся поручик. — Это кто ж тебе такую глупость, Васенька, сказал? — Доктор один. Он у нас недавно здесь появился. Я с ним случайно встретился в Летнем саду. Имели долгую и весьма полезную беседу. |