Книга Флорентийская блудница, страница 173 – Лана Ланитова

— Ванечка, милый, забери меня отсюда. Я не останусь с ним на ночь! – рыдала она.

— Маша, прекрати! – сбивчиво одергивал её дядя. – Ты ведь остаешься не у чужих людей, а в доме своего законного супруга.

— Не-ет, дядя, – канючила она плачущим голосом. – Он меня задушит этой же ночью.

— Ну, что за бред! – кричал Иван. – Что ты вечно несешь? Родион Николаевич – всеми уважаемый преподаватель и директор нашего училища. Он не тронет тебя. Правда, Родион?

В ответ я молчал. Мне была омерзительна вся эта сцена. И вдвойне омерзительны Машины нелепые слова. Я боролся с подступающей к горлу тошнотой.

— Маша, я приказываю тебе остаться! – громко говорил Грачев.

— Нет, – рыдала она.

А он вновь пытался ее уговорить.

— Иван Ильич, – не выдержал я. – Я прошу вас, сделайте одолжение – заберите Марию Александровну к себе на квартиру. Или куда вы там хотели ехать. Я прошу вас, избавьте меня от вашей querelle de famille^[19]. А заодно и вашего присутствия в моем доме. Я умоляю, уйдите оба. Я слишком устал с дороги.

Голая Мари выбежала из комнаты. Очевидно, она пошла одеваться. А я всё сидел и слеп от красного шелка нелепой и пошлой оттоманки. Голова моя клонилась к столу. Через четверть часа я услышал, как хлопнула входная дверь. Наконец-то я остался в квартире один. Я встал и медленно поплелся в сторону своей спальни. Оказавшись в уборной, я освободил свой и без того пустой желудок. Меня рвало чем-то мутным и горьким. Казалось, будто мой желудок полон полынной настойки. А после я ухнулся в сон, словно в чёрную бездну.

Проснулся я на рассвете и сразу же сморщился от боли. Ужасно болела голова и живот. Мне даже показалось, что я подхватил в дороге холеру, и у меня начинается горячка. Я нашел в себе силы, чтобы встать и пойти на кухню. До прихода прислуги оставалось два часа. Я сам заварил себе кофе. А после умылся. Как ни странно, мне стало значительно легче, и звон железного молота в голове стал постепенно ослабевать. Пальцы коснулись лба – на удивление он был холодным. Нужно было собираться на службу.

Через силу я заставил себя вернуться в бордовую комнату – мой жалкий парадиз для чувственных утех. Когда я вспоминал это нелепое название, меня начинали душить приступы гомерического хохота.

Вчера, выходя оттуда, я даже не погасил огня. В комнате стоял душный полумрак. Свечи прогорели за ночь. Медные витые канделябры были густо испачканы белым воском. В комнате до сих пор пахло чужим потом и спермой. От отвращения меня вновь затошнило. Но я сдержался, чтобы не выплеснуть изо рта мой утренний кофе.

«Я попрошу горничную навести здесь порядок и промыть полы с карболкой, – думал я. – Пусть она протрет ею все ручки, шкафы и эту гадкую оттоманку. Я постараюсь разыскать мебельного мастера и велю ему, перетянуть эту лежанку другой тканью».

Теперь мне было противно даже смотреть на красный шелк этой пошлейшей конструкции. Когда я вглядывался в него пристальнее, мне казалось, что на глянцевой поверхности появились вмятины и заломы. В полумраке мерещилось, что шелк испещрен и подозрительными пятнами. Нет, я не стану ее обтягивать другой тканью, думал я, я лучше вынесу её на задний двор и порублю в щепки. А после заставлю Тихона сжечь всю эту гадость на большом кострище. Я открою фрамуги и буду долго выветривать этот подлый запах, запах их предательства и разврата. С этими мыслями я вышел из комнаты и запер её на ключ.