Книга Флорентийская блудница, страница 122 – Лана Ланитова

— И что ты?

— Знаете, она меня в дверях-то приметила лишь тогда, когда полное удовольствие своё женское получила. Как увидала, так соскочила с кровати – руками машет, груди прыгают… Рот красный скривился, из глаз слезы потекли, а всё одно – красивая чертовка.

— Так ты что, всё стоял и любовался ею?

— Да нет, все покупки я с полу поднял и вывалил ей на кровать. А сам развернулся и вышел.

— А Куликов этот что же?

— А бог его знает. У меня перед глазами в тот момент туман какой-то стелился. Я, вроде, и видел все, и не видел. А Сашка, ирод, куда-то пропал, словно чёрт от ладана порскнул. Ей богу, будто сквозь землю провалился. Вроде тут был, гляжу – и нет его на постели.

— Надо было тебе ему хоть по роже съездить.

— А зачем? – уныло проговорил Булкин и заморгал светлыми ресницами. – Забегу вперед. Мне потом наш конюх рассказал, что Сашка этот не единственным был из тех, с кем Василиса грешила. Пятерых мне еще поименно назвал.

— Лихо!

— А то…

— А дальше что?

— И дальше всё, как в тумане. Я купчие и договоры забрал у дяди в сейфе, сел в повозку и в Нижний покатил. Только перед тем, как уехать, сказал ей, что как вернусь домой, чтобы духу ее в доме не было. Сказал, что она может забирать все платья, наряды, да шубы и ехать назад, к родителям.

— Вот горе-то, – пробормотал Травин.

— Верите, я пока по дороге в Нижний ехал, все мне казалось, что приснилось мне это. И что, на самом деле, ждет меня моя Василиса. И что вот-вот я вновь увижу ее и обниму нежно. Я даже заново начинал с ней ласково разговаривать мысленно: «Здравствуй, Василисушка, родная моя и желанная». А после меня словно водой колодезной кто-то окатывал. Я тут же вспоминал тот танец страсти на наших постелях. Вспоминал и рыдать начинал прямо на дороге. Всё причитал: «Ну, что ты наделала!»

— Что сделано, то сделано, – вздохнул Травин.

— То-то и оно, Родя. Я плохо помню, как прошла ярмарка в Нижнем, и что я на ней делал. Дяде всё пришлось рассказать, только без подробностей. Он расстроен был не меньше меня. Предложил поколотить Василису вожжами. Но я отказался. И сказал, что смысла в том действии никакого нет, ибо жить я с ней больше не стану. Говорю я сейчас об этом вроде как буднично, однако, в тот момент у меня в груди так пекло, что думал сердце разорвется от горя. Я ведь так и продолжал ее любить. А как домой вернулись, гляжу – ушла она и все пожитки свои с собой унесла. Я думаю, пусть так. Мне легче её забыть. Хотя, кого там забыть? Я чуть руки на себя не наложил от тоски.

— Она не пыталась прощения просить?

— Она приходила, да дядя не пускал ее ко мне. А я и сам бы не смог с ней говорить. Дядя даже к священнику тому ходил, советовался, как быть. Священник напутствовал наказать любодейку розгами, а потом заставить ее поститься и молиться на коленях. А как прочувствует она всю степень вины передо мною, да покается, так тут же ее и простить.

— Простил?

— Нет, не смог, – хмуро отозвался Макар. – Я, вроде, и не злился на неё сильно. Я, братцы, отчего-то на себя более злился. Всё-то мне казалось, будто и впрямь я не достоин такой красавицы. Что и внешне-то я не так хорош, как тот Сашка и прочие, и ума во мне маловато. На этом и порешил. А Василису я вовсе не осуждал. А потом уж сам не помню, как стал я, братцы мои, горькую пить. Так и пристрастился к полугару, да водочке. Редкий день, если не пьянствовал. Всеми днями по кабакам таскался.