Книга Михайловская дева, страница 83 – Лана Ланитова

— Но как же… Жучка старенькая, – заплакала Маша.

— Цыц, не трави душу. Нету у меня времени разбираться с твоей псарней. Коз и кур, сказал, заберу…

Конец разговора проходил уже на крыльце. Приказчик укладывал в тарантас нехитрые Машины пожитки.

Со стороны подклета вышел высокий и худой Витька Брызгалов. У него на длинной веревке была привязана старенькая и седая Жучка. Собачка дернулась в сторону хозяйки и захлебнулась от лая. Маша бросилась к ней и обняла псину на прощание. Слезы душили так, что она не могла сдвинуться с места.

— Маша, не горюй, я заберу Жучу, – жалостливо пообещал Витька. – Ты только того, не пропадай. Возвращайся, Машка. Я женюсь на тебе, любой…

— Витюша, ты только не обижай собаку, – крикнула ему Маша, и голос ее потонул в дребезжанье старого тарантаса.

* * *

Вторая усадьба помещика Михайлова Романа Алексеевича. Четыре версты от основного поместья. Вечер того же дня.

В комнате, где сидел Роман Алексеевич, стоял полумрак – толстые портьеры скрывали дневной свет, пробивающийся в окна.

В коридоре послышался стук быстрых шагов. Это были женские каблуки. Дверь распахнулась, и на пороге появилась сестра Романа Алексеевича, его главная доверительница, Анна.

Анна победно улыбалась.

— Ну? – хмуро спросил Роман Алексеевич, глядя исподлобья на Анну.

Та, изящным движением, обошла кресло барина, стянула с руки кружевную перчатку, открыла коричневый ридикюль в черных рюшах и выудила на свет две свернутые бумаги.

— Вот они, вольные. Одна на покойного Василия, другая на Марию Васильевну Курочкину.

Барин развернул пожелтевшие от времени листы с гербовыми печатями и бегло прочел документы.

— Разожги камин.

— В такую-то жару? – с легкой издевкой спросила Анна.

— Сказал, разожги, – Михайлов крепко сжал кулаки.

Через десять минут вольные сгорели в жарком пламени камина.

— Да, насчет нотариуса. Я хорошо заплатила ему. Теперь он не помнит ни о какой сделке с покойным Курочкиным.

— А запись в учетной книге?

— Он искусно заменил страничку. Ему было за что стараться.

— Возьми! – Михайлов кинул в руки Анны увесистый кожаный кошель, полный золотых.

— Да, в сундуке кроме вольных, было немного деньжат.

— Могла бы о них и не вспоминать.

— Ты знаешь, что я честна с тобой. Честна всегда. Даже самой странно! – она коротко хохотнула. – Я могу идти?

— Обожди… Как прошли похороны? Никто ничего не заподозрил? – на лице Михайлова появилось выражение досады. – Все же… Неужто нельзя было сделать иначе?

— Нет, здесь все чисто. Народу было мало, приказчик пустил слух, что не исключена холера. Так к концу похорон даже последних соседок как ветром сдуло. А по поводу того, можно ли было иначе? Может и можно, да только ждать-то тебе было невтерпеж. Да и женишок скоро приедет. Все могло сорваться.

— Хорошо.

— Я пошла?

— Ты нарочно?

— Ну, что еще? – играя губами, спросила Анна.

— Где она? – дрожащим голосом спросил Михайлов.

— Птичка в клетке. Утомилась и спит. Я велела ее оставить в одном из гостевых будуаров.

— Это ты правильно сделала. Держи ее отдельно от других. Подвалы на время закрой плотно. Чтобы ни звука оттуда. Пусть думает, что мы с ней одни в усадьбе.

— О, даже так?

— Именно…

— Что только любовь с людьми делает.

— Не знаю, что за чувства я к ней питаю. Самому – дивно. Поверишь, порой хочу ей ножки целовать, а иной раз хочу задушить или… голову отрубить.