Книга Михайловская дева, страница 141 – Лана Ланитова

Владимир молча посмотрел в глаза Виктору. Потом его взгляд коснулся спящего Васеньки. И менее решительно, просительным тоном, он твердо повторил:

— Виктор, отпустите меня к Михайлову. Я хочу быть женщиной… Я люблю его больше жизни!

— Тьфу, слушать тошно, – демон плюнул и разразился матерной бранью. – Я тут перед ним распинаюсь, а он… Володя, ты сейчас поспишь, а как проснешься, все изменится.

Словно ворон, демон подлетел к Владимиру и легонько провел узкой ладонью по его глазам. Владимир обмяк и свалился на кровать, глубокий сон смежил его красные от слез глаза. Демон подхватил спящего младенца на руки. Поднес его ближе к окну, под лучи своей старой подруги, Селены. Малыш крепко спал, причмокивая во сне маленьким ртом. Виктор с улыбкой полюбовался мальчиком, вздохнул и тихонечко поцеловал его в лоб. Затем, аккуратно придерживая младенца, он влез в картину и исчез в темном лабиринте, уходящем в неведомую даль.

* * *

Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии. 1850 г.

Михайлова Романа Алексеевича отпустили из полицейского участка ровно через два дня после конвоирования его возлюбленной, Маши Курочкиной, двумя жандармскими офицерами. Один из офицеров в этот же день вернул в участок младенца, путано объяснив, что преступница сбежала по дороге, оставив жандармам младенца. И что для поиска ее задействованы все силы. Однако пока она до сих пор не найдена. Ребенка принесли в камеру к отцу, а на следующее утро и вовсе отпустили, ибо младенец истошно голосил. Хотел есть. А следователь не нашел никакого состава преступления в действиях Михайлова. Обескураженный Роман Алексеевич, не зная что ему делать далее и горюя о Маше, не придумал ничего лучше, как поехать домой, в свое имение, и сдаться на милость своей доброй супруге. В душе он сильно надеялся, что Маша где-то прячется, и в скором времени объявится. Но сын кричал так громко, что у бедного папаши не осталось иного выхода, как отвезти мальчика к своей кормящей жене.

По приезду домой он не стал ходить вокруг и около и поведал все Галине Дормидонтовне начистоту.

— Ребенок мой. Можешь ругать меня, старого кобеля. Однако мальчика сбереги. Он мне дорог. Как родного запишу. Фамилию свою дам. Воспитаем…

Галина Дормидонтовна минут десять ошеломленно молчала и хлопала белесыми ресницами.

Под резкостью Михайлов скрывал свое жуткое волнение, он все время отводил от жены взгляд. Потом осмелился посмотреть на нее прямо. В его глазах читалась такая боль и раскаяние, что супруга раздумала даже возражать.

— Я виноват пред тобою, Галя. Но не казни. Полюби его, как своего. Прошу тебя.

— А где же его мать? – тихо спросила она.

«Эх, кабы я знал, где его мать? – с горечью подумал он. – Я бы все свое состояние отдал тому, кто мне ее найдет».

Но вслух произнес иное:

— Она сбежала. Я сильно устал за эти дни. Я был в тюрьме.

— Как? А я думала, что ты уехал по делам.

— Нет, дорогая. Меня арестовали. Потом разобрались, что зря. После как-нибудь все расскажу. Вели мне баню натопить. Я грязный весь. Только из камеры.

— Да, как же так? – всплеснула руками сердобольная Галина.

— А вот так.

— А где Анна, сестра твоя?

— О ней забудь. Она плохая женщина.

— А ты знаешь, Ромаша, я это всегда чувствовала. Бог с ней, – она перекрестилась и подошла к мальчику.