Книга Глаша 2, страница 156 – Лана Ланитова

— Разве это я? – Глаша залилась слезами.

— Ну, хватит. Довольно. Ты думаешь, что мне легче? Софи, конечно, была неправа. Она – горячая девочка. Но, я любила ее, как дочь. И каково мне теперь? Приходи в себя. Работать надо… Работать.

— Мари, рассчитайте меня. Я умоляю.

— Нет, c'est impossible! Я скорее убью тебя, чем отпущу. Понятно?

* * *

Две недели Глаша вместе с Татьяной ездили на лечение к профессору. Глаша неукоснительно соблюдала режим, пила микстуры и порошки. К концу лечения ей действительно стало лучше. Она стала уверенней ходить, сама ела. Появился аппетит. К огромной радости Танюши, после пешей прогулки, ее доселе бледная барынька, порозовела щеками и попросила принести ей несколько сдобных булочек, кофе и сливок. Вечером Глаша с наслаждением уплетала колбасу, окорок и сыр с душистым хлебом.

— Ну, вот и славно! – обрадовалась Мари, увидев разительные перемены с Глафирой. – Через три дня выйдешь на работу.

* * *

— А вы слышали новость? – сообщила как-то Мари, в марте 1861 года.

— Какую? – поинтересовались Глафира с Татьяной.

Дело было утром, и обе подруги вместе пили чай, в комнате Глафиры.

— Государь подписал «Манифест и основное Положение об отмене крепостного состояния». 5 марта царские курьеры зачитали эти законоположения в церквах после отслуженной обедни.

— А мы с Глашей почти две недели в церковь не ходили, – обескуражено ответила Татьяна.

Она перестала пить чай и уставилась на Мари. В казенных словах хозяйки прозвучало что-то важное, раз она упомянула о Государе. Но что? Татьяна хлопала белесыми ресницами, не понимая, о чем идет речь и переводила взгляд от Глаши на Мари.

— По Манифесту крестьяне перестают быть собственностью помещиков.

— Как это? – лицо Татьяны казалось растерянным.

— А так, теперь крестьяне стали ничьи, то есть общие, наверное, – хмыкнула Мари.

— А куда теперь они пойдут? На кого работать станут? – Татьяна пригорюнилась, вспомнив своих родителей и сестер.

— Ни на кого. Полная отмена крепостного права.

— Нет, так не бывает, – решительно возразила Татьяна. – Крестьяне не бывают ничейные.

— Таня, но ты же получила вольную, – заметила Глаша.

— Я? Так чего же сравнивать? Возле тебя я и вольную получила. А так-то? Кто же, бы мне ее дал? – зло отвечала рыжая каланча. – Это теперь все, что ли будут, как я?

У Татьяны даже пропал аппетит.

— Ладно, когда вольную дали работящим крестьянам, где семьи большие, да толковые, непьющие. А зачем воля такой, как Лукерья, прости господи? Она итак дармоедка хозяйская. А после вольной совсем по наклонной дорожке покатится. Так ее хоть барыня для острастки когда поколотит или Игнат. А тут, без господ, кто же ей теперь указ? А Маруське? А другим бабам махневским?

Глаша покраснела, услышав знакомые имена. Воспоминания хлынули на нее потоком. Татьяна ревностно продолжала перечислять всех тех, кто по ее мнению, был недостоин царской милости.

— Кто теперь их сечь станет? – не унималась она.

— А телесные наказания теперь запрещены, – сообщила Мари.

— Как это так? – возмущению Татьяны не было предела. – Как же не бить, скажем, если они воруют или работать не хотят? Или как Лушка, готовы блудить и бражничать сутками?

— Ну вот, значит, порядку теперь будет меньше.

Глаша молчала. В душе ей давно были противны крепостные порядки, и она была рада мудрому решению царя Александра II. Но мысли о Владимире, тете и поместье вновь вызвали в ней тоску.