Книга Глаша 2, страница 154 – Лана Ланитова

* * *

Когда Глаша проснулась, была глубокая ночь. Возле нее сидела заплаканная Татьяна. Рядом стоял таз с уксусной водой. Таня меняла примочки на лице Глафиры.

— Таня, что со мной? Меня зарезали? – шепотом спросила Глаша.

Рука метнулась к животу. Живот скрутило от боли. Глаша застонала.

— Нет, милая, не зарезали. Жива, жива, слава богу! – Таня истово крестилась. И утирала слезы. – Жива…

— А где Софи?

— Доктор застрелил ее. Один выстрел, и сразу насмерть, – шепотом пояснила Таня.

— Застрелил? Я думала, что это меня убили, – Глашино лицо исказилось от плача.

— Нет, родная. Господь хранит тебя. Для меня. Убили эту черную змею…

— Таня, она так несчастна.

— Замолчи, дура. Она чуть не изрезала тебя всю.

— Она изрезала мне душу…

— То пройдет. Отмолю. Главное, что живот цел.

— Отчего он боли-ии-ит?

— Не знаю. Надо у Лексеича потом спросить. Может, нервное что? Капель пусть даст или этого… опия.

— А где он сам? Он, получается, спас меня?

— Спас!

— Я давно сплю?

— Часов семь. Он впрыснул тебе укол какой-то. Вот ты и уснула. Говорит, что так надо. А сам, видать, напился. Вечером приехала Мари. Как она кричала страшно! Выла по своей любимице. Они поругались с Лексеичем. Она кричала, мол, почему не выбил из ее рук кинжал? А, видно, выхода у него не было. Убил гадину.

— Таня, худо мне! Ох, как худо… Больно-оо-оо! – Глша закричала что есть силы и схватилась за живот.

Таня откинула одеяло. Вся простынь под Глашей промокла от крови.

— Батюшки святы! Что с тобой?

Она бросилась за доктором. Тот сидел в своем кабинете и пил коньяк. Он был к тому времени довольно пьян.

— Лексеич, беги к Глаше. Она вся кровью истекает. Живот болит у нее.

Доктор, пошатываясь, пошел наверх. Войдя в комнату к Глаше, он присел на кровать и откинул одеяло. Таня стояла рядом и уливалась слезами. Доктор осмотрел Глафиру, помял ей живот и резюмировал:

— Чего ты голосишь, дылда рыжая? Будет жить твоя барынька. Для того и спас.

— А чего же живот-то у нее болит? И крови столько… Может, порезала ей негра какую жилу?

— Ничего ей негра не порезала. И никому уже ничего не порежет, – пьяным голосом возразил доктор. – У Глашки твоей, это нервное. Пройдет. Я еще опия дам. А кровь это – месячные пришли раньше времени. Так бывает от потрясения. Пущай лежит, поправляется.

Стены борделя в эту ночь сотрясались не только от криков и слез Глафиры. Всю ночь плакала и кричала Мари. Она сидела в подвале возле тела своей темнокожей красавицы, чьи тонкие ручки походили на ветви арабески. Она плакала и целовала ее холодный лоб и мертвые керамические глаза.

* * *

На следующую ночь, такую же морозную и лютую, к набережной Обводного канала подъехал экипаж. Казалось, что сами бесы в эту ночь спустились на землю. Совсем недавно утихла вьюга, наметя сугробы возле чугунной вязи гранитного парапета. Тусклая луна скользила за ночными облаками. Густой туман шел от незамерзающей полыньи.

Двое мужчин, одетых в черное, тащили большой белый сверток, похожий на египетскую мумию. Они сошли по гранитным ступеням, заметенным снегом. Один из них упал и чуть не укатился к отвесному спуску. Мужчины торопились. Озябшие на морозе пальцы едва справлялись с оледеневшей веревкой. К узкому концу белого свертка привязали камень и с трудом опустили его в воду. Раздался гулкий плеск стылой воды, хруст тонкой каемки льда. Мумия качнулась, встав на мгновение в полный рост, и тут же скрылась в черной бездне полыньи. Густой туман еще сильнее окутал то место, где утонула мумия, скрывая все следы этой кошмарной ночи. Один из мужчин, тот, что был старше, с бородой, истово перекрестился.