Книга Вкус Парижа, страница 87 – Виктория Браунли

— Ой, Элла, я и не знала, – со слезами на глазах проговорила Клотильда.

— Все нормально. Я уже много лет назад пережила это.

Я развернула Голубой корсиканский, чтоб думать о чем-то другом. Сырный брикет выглядел мокрым, липким и неаппетитным; он был испещрен тонкими линиями плесени, а не глубокими карманами, как у других подобных сортов.

— Ой, этот сыр и вправду пахнет хлевом, – выдавила я, стараясь не морщиться от ужаса. Клотильда наклонилась и тоже понюхала сыр.

— Я встречала и хуже, – ответила она, взяла нож и отхватила огромный кусок. Я отрезала ломтик поскромнее, опасаясь, что это будет первый французский сыр, который я возненавижу, если его вкус окажется под стать запаху.

Первое впечатление было неприятным. Клотильда убедила меня откусить еще. Сыр был кремовый, несмотря на сырую корку и зернистость, и в нем узнавалась безошибочная острота сыра из овечьего молока. Вкус такой, словно я лизала овцу. Не было ощущения, что соль взрывается на языке, как у рокфора; он, скорее, был равномерно соленый, и это могло бы даже нравиться, если бы не пронзительный запах, висевший в воздухе.

— Когда речь идет о таких непривычных сырах, надо всегда пробовать больше, – серьезно сказала Клотильда. – Иногда я ненавижу первый кусок, второй мирит меня с сыром, а потом я все сильнее влюбляюсь в него. Я как ребенок, пробующий овощи в первый раз.

— Клотильда, ты говоришь совсем как Серж!

— А-а, значит, ты думаешь о нем? – Она съела еще кусочек и блаженно вздохнула. – Сыр может вызывать привязанность, n’est-ce pas?

Я в принципе согласилась с ней, но в душе считала, что этот Корсиканский голубой, пожалуй, станет исключением из правила.

Я нехотя отрезала еще ломтик, тоньше первого, и положила в рот. Конечно, я могла терпеть его, но была уверена, что никогда не сумею стать от него зависимой, никогда не полюблю.

— Так все-таки какой же он, Рэй? – вернулась к прежней теме Клотильды, подкладывая себе еще сыра.

— Он нормальный, насколько я помню, – ответила я, думая о том, что он был полной противоположностью тому, каким я всегда рисовала себе моего отца. – Пожалуй, чуточку скучный. Он как чеддер среди сыров. Не думаю, что он прежде вообще ездил куда-нибудь.

— Тогда тебе надо радоваться, что ты увидишь его на Рождество, – потрепала меня по плечу Клотильда.

Я кивнула без всякого энтузиазма.

Честно говоря, я не особенно жаждала проводить время с этим почти неизвестным австралийским соседом, который станет моим отчимом, и я уж точно не могла понять, что объединило его с мамой. Но почему нет, раз они двадцать лет были соседями? Может, она просто выбрала себе надежный вариант, потому что страдала от одиночества? Это ее маленькая месть за то, что я уехала в Европу? Такие мысли крутились у меня в голове. И я понимала, что веду себя гадко, ревнуя маму за то, что она не сидела на месте и держала меня в неведении насчет ее новых отношений, но ничего не могла с собой поделать. Новость о маминой помолвке подтвердила тот факт, что я больше не была частью ее повседневной жизни, и от этого мне ужасно захотелось домой.

* * *

В тот вечер я лежала в постели и думала о Гастоне, моих родителях и голубом сыре. И вдруг поняла, что моя личная жизнь постепенно стала почти такой же сложной, как та, от которой я сбежала из Австралии. Если парижское лето было неспешным и временами одиноким, то осень и зима предвещали много событий. Я запостила в соцсети Корсиканский голубой и написала, что у меня смешанные чувства к этому сыру. Получила тут же несколько комментариев, кто-то соглашался со мной, кто-то нет. Чем больше времени я жила во Франции, тем больше понимала, что некоторые сорта сыра могут быть спорными. Я радовалась, что их так много – это позволяло быстро переходить от одного к другому, если тебе не очень нравился вкус какого-то сыра, остающийся у тебя во рту. Это был ценный урок, который можно применять в жизни.