Книга Вкус Парижа, страница 101 – Виктория Браунли

Нынешний выбор ресторана компенсировал мне предательство Гастона, бросившего меня сегодня днем. Он определенно знал подход к моему сердцу.

Когда горшок прибыл на наш стол, я уже истекала слюной и, с нетерпением макнув кусок хлеба в фондю, тут же попробовала его. И обожгла язык. Пытаясь облегчить боль, сделала большой глоток вина. Гастон рассмеялся и назвал меня новичком, но я и не возражала. Мне всегда не хватает терпения, когда надо попробовать какую-нибудь еду.

Фондю, которое Гастон назвал абсолютным «сырным» клише для горной Франции, показалось мне воплощением всего лучшего в мире. Я макала хлеб кусок за куском в опасно бурливший горшок, иногда отвлекаясь на поданные к фондю мясную нарезку и корнишоны. Дав сыру слегка остыть, я слышала легкий аромат чеснока и белого вина, а также отчетливый запах фермы. Невероятно, как еда могла так успокаивать и согревать, особенно после долгого дня на горных склонах – или долгого дня в баре в моем случае.

— Итак, фондю – реальная причина, по которой люди приезжают сюда с лыжами? – пошутила я.

Гастон протянул руку и ущипнул меня за щеку.

— Это и, знаешь ли, все-таки горные лыжи. – Он засмеялся.

— Так ты не сердишься, что я такая неловкая на склонах? – спросила я.

— Нет, конечно, ведь ты австралийка! – рассмеялся он. – Вероятно, ты зато чувствуешь себя как дома на доске для серфинга, верно?

— Конечно, это мой спорт, – похвасталась я, а сама мысленно велела себе никогда не ездить на пляжный отдых с Гастоном.

Глядя на сидевшего передо мной красавца, я чувствовала себя идиоткой из-за того, что чуть не устроила днем истерику. И благодарила Бога, что не высказала вслух свои подозрения насчет Камиллы. Если бы я это сделала, Гастон, возможно, не сказал бы, что любит меня.

Я опьянела от сыра, вина и недавно прозвучавшего amour и вскоре впала в какой-то фондюшный ступор; ощущения были близкие к оргазму. И хорошо, потому что после ужина мы с Гастоном так набили животы, что еле шевелились, не говоря уж о том, чтобы раздеться догола. Когда мы вернулись в лодж, Гастон предложил посмотреть телевизор и сразу заснул после начальных титров. Услышав его тихое похрапывание, я убавила звук, чтобы не мешал ему, и лежала, вспоминая этот волшебный вечер. Не считая заболевших мышц на ногах и раненого эго, я невольно подумала, что я, пожалуй, самая счастливая австралийка, какие когда-либо приезжали во Францию.

Мне было сладко и горько покидать Альпы спустя несколько дней. Сладко – потому что Гастон сказал, что любит меня, – и потому что я знала, что больше никогда не поеду кататься на лыжах, а горько – потому что моя романтическая поездка закончилась и пора было возвращаться в мир будней.

В поезде Гастон казался немного отчужденным и резким, и я надеялась, что не из-за моей неудавшейся попытки встать на лыжи. Я пыталась развеселить его, предложила заняться любовью в душевой нашего купе, словно в невесомости, но он не поддержал мой энтузиазм и всем развлечениям предпочел сон. Проснувшись, он обнял меня и чмокнул в щеку. Наш романтический мини-отпуск очевидно утомил его. Я пригласила его поужинать, но он сказал, что на следующее утро у него важные дела, и мы разъехались, он на такси, я на метро, на что он усмехнулся и покачал головой. Он никогда не понимал, почему я пользовалась общественным транспортом, и ворчал, что там полно «попрошаек, лабухов и что там все сопят и толкаются». А мне нравилось метро. Толпа там бывала такой разной – поэтому именно в этом месте удобнее всего было наблюдать за парижанами – а еще я любила, когда моя поездка проходила под серенаду певца или аккордеониста. Еще это означало, что мне не надо ловить неуловимые – и дорогие – такси или через пень-колоду объяснять по-французски нетерпеливому водителю Uber локацию, где я буду его ждать.