Книга Хозяйка Красного кладбища, страница 177 – Дарья Гущина

Совсем.

Но я бы ответила, однако могла лишь тупо таращиться на хозяйку и зло думать. Громко думать. И на моём лице, как заметил Сажен, всё написано – даже на застывшем из-за порчи. И хозяйка читала меня как открытую книгу.

— Злись – не злись, – она вертела посохом, словно морского гада на огне жарила, – а я своё доделаю. В храм Небытия мне уже нельзя… по здоровью. В храм Бытия тоже – Небытия через край. Ремесло – тоска зелёная. И остаётся лишь кладбище. Тебе повезло, Рдяна, ты наследная. А что делать чужакам? Всю жизнь на побегушках? Скрываясь и подчиняясь тем, кто слабее? Не имея возможности развернуться и раскрыться – по-настоящему?

Вообще-то… имея. И Блёднар тому примером. Нужно просто уметь договариваться.

— Я – хозяйка!– надменно сверкнули выпуклые глаза.

И это объясняло буквально всё.

А мама объяснила ещё кое-что – тогда, на крыльце, в день своего возвращения на Красное кладбище. У нас, молодых, всего много – силы, души. И есть что отдавать, и не жалко. А этой, с позволения сказать, хозяйке… жалко? Вдруг не хватит самой, вдруг в Небытие затянет? Зря тогда тратилась, если повладеть и поиграть не успела?

А Блёднар после объяснил ещё больше. Хозяйствование неотделимо от любви – к своей земле, к своему делу. И без желания отдавать, дарить и вкладывать душу хозяйкой не стать. Можно возомнить себя ею, ощущая в душе мощный уровень силы, но стать – нет. По-настоящему – нет.

И эта карга так и не стала. Застряла в старшем смотрительстве Небытия. Которое она почему-то приняла за истинное хозяйствование.

Старуха посмотрела на меня зло, и я ответила тем же злым взглядом, нарочно распаляя себя ещё больше. Чтобы она лишь одно намерение смогла прочитать: я так зла, что убила бы на месте, если бы могла. Чтобы глубинную правду – о пробудившемся Красном, обо мне-хозяйке и о родовом посохе, который находится от неё в двух шагах, – она не узнала.

И она не узнала.

— Не бойся, – старуха выдернула посох из цветка, и колодец осыпался прахом. – Не трать душевные силы на то, что не можешь изменить. Они понадобятся тебе для Красного… позже. Давай уж закончим да разойдёмся миром. Встань!

Я послушно встала, не чувствуя ни рук, ни ног, ни холода. Колодец погас, дымка и плющ не светились, и кладбище закуталось в непривычный мрак, лишь в голых ветвях испуганно метались огоньки силы да тускло подмигивали факелы. И по шороху ветвей я поняла – ветрено. Очень ветрено. Как бы штормом не накрыло.

— Успеем, – заметила эта «хозяйка», – пара часов до закрытия «мостов» у нас есть. Иди к следующему колодцу. Иди!

Я деревянно, пошатываясь, побрела впереди неё вдоль дома.

— Шевелись! – последовал тычок посохом в спину для бодрости. – Сама виновата. Не спуталась бы с ищейцем – сидела бы сейчас в управской темнице. Поспала бы пару дней – да домой, к покойникам своим и посоху. Знаешь, что его нельзя выносить с Красного? И я бы совсем кроху от него отщипнула – кроху души. Вы бы с матерью, вернувшись, и не заметили.

Всё-таки да, доносы в Управу на нас с мамой как на нерадивых смотрителей, пара дней разбирательств, а в дом старуха проникла бы через подвал – за посохом. Почему раньше не решалась? Вероятно, отщипнуть – не просто отщипнуть, это ритуал и время. Чтобы побольше забрать. Чтобы наверняка заполучить живую душу – и без помощи Гулёны.