Книга Хозяйка Красного кладбища, страница 139 – Дарья Гущина

Мне стало так легко…

— И всем на пользу сбегают, – я тоже улыбнулась и вернулась к картам. – Спасибо, Саж.

— Да рано ещё, – он начал собирать остальные.

Пока мы наводили в библиотеке порядок, я вспоминала разговор, думала и собиралась с духом. А когда всё вернулось на свои места, с запинкой спросила:

— А как ты понял… что я видела Гулёну? И остальное? И когда бы… вытащил? Когда мама рассказала?..

— Нет, – Сажен открыл окно, выгоняя огоньки силы. – Мы тоже видим связи – между людьми: о вымышленном человеке говорит и думает другой или о настоящем, о знакомом или нет. Ты говорила о Гулёне как о настоящем и знакомом. Лицом к лицу не встречалась, но видела. Рёдна это лишь подтвердила. А когда… Ещё седмица у нас есть. Я ждал, когда ты начнёшь вспоминать. Силком вытаскивать нельзя. Иногда такие болезненные воспоминания не просто забываются – они стираются до малопонятных размытых оттисков. Заставишь восстанавливать – покалечишь человека. Но разговор, как ты понимаешь, я затеял не просто так.

— А вдруг я видела больше, чем вы предполагали? – я тоже подошла к окну. – А если нет, ты бы опять начал искать прорехи в клятвах, чтобы иначе объяснить необходимое? Она мне знакома, Саж. Хозяйка. Я где-то видела эту сволочь. Не помню, чтобы она здесь работала, и у Златена тоже не встречала… но видела.

В облачных просветах искрили звёзды. Дорожки и крыльцо утопали в густой дымке. Над кладбищем проносились, улетая на юг, стайки разноцветных сухих листьев. А прозрачный воздух дрожал и звенел от холода.

— Важно не то, кто она, – ищеец опёрся о подоконник. – Важно другое.

Да, чтобы встреча с хозяйкой и Гулёной не закончилась для меня как для бабушки.

— Я посмотрю, – я отвернулась. – Вспомню и досмотрю. Завтра. В святилище. У нас есть подходящие столы для таких случаев – чтобы сбросить дурное. Над остальным тоже подумаю и поработаю. На бабушку напали внезапно. А я буду готова. Не переживай. Не подведу.

— Вот за это я как раз не переживаю. Совсем, – он посмотрел на небо.

И больше не проронил ни слова. Потому что всё уже сказал – внизу, у святилища.

Ходики обещали вот-вот пробить полночь. Обсуждать больше было нечего, и я попрощалась и ушла к себе, а Сажен остался в библиотеке и снова чем-то зашуршал. Вот неуёмный… Мне, впрочем, тоже уняться не удалось. Упасть бы и уснуть, а я накинула на плечи покрывало, распахнула окно и задышала сырой осенней ночью.

Ибо.

Дед. Всю жизнь в тени женщин-хозяек: сначала мать, потом жена, а следом, едва он дорвался до посоха, дочь. Не сказать, что с этим знанием я простила деда совсем, но мне стал более понятен… нет, не поступок. Не изгнание. А просто его личность. Я по-прежнему чуть что поминала его как воспитателя, наставника, но простить за то, что он на пятнадцать лет – и особенно на последние пять – лишил меня родителей, сестры и брата, не выходило. Никак.

Мама. И это она носила в себе, боясь травмировать меня ещё больше. Я нутром чуяла: мама не просто поняла по моей детской молчаливости, что именно я видела в день гибели бабушки. Она видела тоже. Или бабушка успела оставить ей послание. Сажен ничуть не удивился моему воспоминанию. Воплощению – да, содержанию – нет. Они знали. Ну а нас, детей, как всегда, берегут от (не)нужных знаний.