Книга Ведовская. Говорящая с тенями, страница 222 – Анна Лерн

В загоне стоял огромный красивый вороной жеребец. Но внутри животного не билось сердце. Тварь была мертва: Вальмонт поднял его из праха ещё год назад, используя некромантические обряды.

— Ну, тише, мой верный, - ласково прошептал альбинос, касаясь холодной морды жеребца. - Сегодня долгая ночь. Мы вернём то, что принадлежит нам по праву

Юлиан накинул уздечку и затянул подпругу седла. Мёртвый конь стоял неподвижно, лишь изредка поводя ушами, чуткими к каждому звуку.

«Они никогда не поймут Они называют это любовью - робкие касания, клятвы перед алтарями, страх потерять и горечь расставания. Но что они знают о любви настоящей, абсолютной? Любовь неотделима от обладания. Любить - значит поглотить, растворить в себе, сделать другого частью своей вечности, чтобы ни один вдох не принадлежали никому другому. Меня создали таким Я сын того, кто не знает жалости. Я был рождён в пустоте, где нет ни тепла, ни света. Мне не дали выбора между рассветом и сумерками. И я сделал свою тьму великой. Так разве смеют они судить меня по своим меркам?! Беги, моя радость, беги».

Мёртвый скакун летел над землей, не зная усталости. Казалось, ничто в этом мире не может прервать этот полёт. Но невидимая сила ударила коня в грудь, и Юлиана просто вынесло из седла. Он пролетел несколько метров и рухнул на мокрую землю. Лёгкие обожгло нестерпимым холодом, дыхание перехватило, и на мгновение мир погрузился в багровую муть. Любой смертный после такого падения не поднялся бы никогда, но Юлиан не был смертным.

Вальмонт замер на вдохе, и уже через секунду пальцы альбиноса впились в грязь. Превозмогая боль, он медленно поднялся на колени.

— Полина...

Юлиан сплюнул кровь на мокрую траву и выпрямился, чувствуя, как регенерация уже начинает стягивать плоть. Всепоглощающая ярость заполнила всё его существо, вытесняя боль. Она посмела преградить ему путь...

— Ну что же Ты выиграла для них минуты, Полина. Но за каждую эту минуту ты заплатишь годами мучений. Скоро я вернусь в Петербург... и тогда ты так горько пожалеешь о своём милосердии, что будешь молить меня о забвении. Я вырву твой дар вместе с душой.

Он свистнул, и мёртвый жеребец вышел к нему, пошатываясь. Превозмогая боль, Вальмонт снова вскочил в седло и провёл пальцами по разбитой губе, слизывая кровь. В сознании вновь всплыл образ Татьяны.

«Моя женщина. Моя плоть и мой свет Но кто же на самом деле находится рядом с тобой? В нём пульсирует Тьма. Настоящая, древняя, явная. Он не просто человек, играющий с запретным. Он носит в себе семя того же леса, что и я. Сын демона? Ещё один бастард из иерархии бездны?».

* * *

Зная, что у меня под дверью охрана, я забылась сном без сновидений. И проснулась оттого, что в окно робко заглянуло умытое дождём утреннее солнце. В дверь негромко постучали.

— Войдите, — отозвалась я, поправляя сбившееся одеяло.

Вошла горничная.

— Ваше сиятельство, доброе утро. Вас ожидает княгиня в своих малых покоях, - сказала служанка, и я сразу заприметила в её взгляде какую-то липкую, пугающую жалость.

Каждая минута, пока горничная затягивала корсет и укладывала мои локоны, казалась мне вечностью. Руки холодели, а сердце билось где-то у самого горла, мешая дышать.

Камердинер молча привел меня к покоям княгини. Как только я переступила порог, Оболенская подняла на меня глаза, полные такого глубокого, искреннего сочувствия, что у меня подкосились ноги.