Книга Ведовская. Говорящая с тенями, страница 147 – Анна Лерн

Когда карета, наконец, тронулась, унося нас из Вырицы, я облегчённо откинулась на мягкое сиденье. Фима сидела рядом, совершенно счастливая, поглаживая свернувшегося на коленях Рыжика. Родин молчал, глядя на проплывающие мимо перелески. Наконец он перевел на меня свой задумчивый взгляд.

— Татьяна Александровна, я похлопочу о том, чтобы останки Глафиры были перезахоронены по-человечески на церковном погосте. Она была не вольна в своём поступке. То, что девушка сделала с собой, не являлось выбором отчаявшейся души. А воздействием сил, с которыми она не могла бороться. Мы не вправе считать это самоубийством в том смысле, какой в это деяние вкладывает церковь.

— Это было бы справедливо, Александр Васильевич, - поддержала я его. - Душа Глафиры не должна страдать вечно из-за чужой подлости. Пусть хотя бы теперь она обретёт покой под освящённой землёй.

Родин едва заметно улыбнулся и снова отвернулся к окну, погружаясь в свои думы.

* * *

Едва за моей спиной захлопнулась входная дверь особняка, я прислонилась к ней затылком и прикрыла глаза. Господи, дома... Привычные запахи подействовали на меня лучше любого лечебного бальзама. Но, несмотря на усталость, мои мысли постоянно возвращались к Дмитрию. Стоило только произнести мысленно его имя, как сердце сладко и томительно сжималось. Это было странное, новое для меня чувство... Я коснулась кольца на пальце, и мне показалось, что чувствую тепло ладони своего мужчины, его невидимое присутствие рядом. Мысль о скорой встрече с Северским кружила голову сильнее самого крепкого вина.

— Приехали! Наконец-то! – в холле появилась Прасковья. Её доброе круглое лицо светилось искренней радостью. – Сейчас, барыня, Григорий воду нагреет для ванны!

Увидев котёнка, горничная всплеснула руками.

— А это что за чудо?

— Рыжик! – гордо заявила Серафима, протягивая ей животное. – Мы найдём для него молока?

— Конечно, найдём, барышня! Пойдёмте со мной, я таких вкусных пирогов напекла! И киселя ягодного сварила!

Григорий тоже выглядел довольным. Он подхватил наши саквояжи и улыбнулся малышке:

— Смастерю хитрую игрушку твоему Рыжику. Будешь помогать?

— Буду! – Серафима посеменила за Прасковьей, стаскивая капор на ходу.

Дом мгновенно наполнился суетой, уютным шумом и тем самым ощущением безопасности, которого мне так не хватало.

Однако, несмотря на валящую с ног усталость, я первым делом отправилась в библиотеку. Зажгла свечи, достала лист бумаги и взялась за перо.

«Дорогая Полина!

Наконец-то я вернулась в свои родные стены. Поездка в Вырицу выдалась куда более изматывающей, чем я предполагала изначально. Скажи, как идут дела с Ириной Родиной? Удалось ли тебе продвинуться в этом вопросе? Я всем сердцем надеюсь, что те утраты, что она понесла по вине... недобрых людей, восполнятся миром и светом под твоим присмотром. Пожалуйста, не томи меня ожиданием. Ответ передай с моим верным слугой, который доставит тебе это послание.

Т. В.».

Запечатав письмо, я устало откинулась на спинку кресла, и моё внимание привлёк серебряный поднос, оставленный на краю стола. На нём лежал конверт из плотной дорогой бумаги, на котором красовался помпезный золотой вензель «Д». Я распечатала его и пробежала глазами по красивым строчкам:

«Глубокоуважаемая Татьяна Фёдоровна! Нижайше прошу простить за дерзость моего письма, но обстоятельства, в коих я нахожусь, перешли границы разумного и божественного. До слуха моего дошли сведения, что Вы обладаете редчайшим даром видеть сокрытое от глаз простых смертных. Я, Жан-Батист Донон, владелец одноимённого ресторасьона, взываю к Вашему милосердию! В моём заведении воцарился хаос, достойный кисти Босха, но на манер гастрономический. Повара крестятся и роняют сотейники, почтенные гости покидают залы в неистовстве! Вчера барон фон Шпиц лишился своего трюфельного паштета - тот буквально испарился с вилки прямо перед его носом! А мой лучший су-шеф клянется, что невидимая рука отвесила ему пощёчину, когда тот жарил каре ягненка! Молю о спасении чести "Донона". Ежели Вы не придёте, мне останется лишь заколоться собственным вертелом, ибо видеть, как над моим заведением совершается сие кощунство — выше моих сил...