Книга Белый шторм Спасение на Монблане, страница 52 – Мадина Вестчестер

Перед тем как сесть, Алехандро обернулся. Где-то там, за крышами домов, за облаками, стоял Монблан. Тот самый, что забрал у него часть жизни. И тот самый, что подарил новую.

— Знаешь, – сказал он, усаживаясь на сиденье, пахнущее воском и яблоками, – я, кажется, наконец понял, почему альпинисты называют горы "молчаливыми учителями".

Кармен завела мотор, и старый двигатель ожил с привычным ей ворчанием.

— И почему же?

— Потому что они не кричат уроки. Они заставляют тебя вырывать их самому – по кусочкам. Иногда… ценой собственной плоти.

Она посмотрела на него – долгим, пронизывающим взглядом, каким смотрела в их первую брачную ночь, когда он признался, что боится стать отцом.

— Идиот, – сказала Кармен, но глаза ее улыбались. – Пристегнись.

Машина тронулась, оставляя позади больничные корпуса. Впереди были дом, дочь, жизнь – не та, что была до льда, но настоящая.

А в кармане пижамы лежала детская карта с единственно важным маршрутом.

Конверт лежал на кухонном столе, залитый утренним солнцем, которое пробивалось сквозь занавески с выцветшими подсолнухами. Алехандро сидел, обхватив ладонями теплую чашку – его пальцы, бледные на фоне коричневой глины, все еще плохо различали температуру, но аромат свежесмолотых зерен заполнял все вокруг, смешиваясь с запахом только что испеченного хлеба. Кармен стояла у плиты, ее фартук был испачкан мукой, а на сковороде шипели яйца с кусочками местной ветчины, которую они покупали у мясника на соседней улице уже десять лет.

"Это пришло сегодня утром," сказала она, кивнув на конверт, не отрываясь от готовки. "Почтальон Генрих специально дождался, пока я открою дверь. Говорит, видел норвежские марки и подумал, что это важно."

Алехандро взял конверт. Бумага была плотной, чуть шершавой на ощупь, с водяными знаками в виде снежинок по краям. На обратной стороне – отпечаток пальца в синих чернилах, будто Эйвинд писал письмо сразу после работы с картами или красками. Конверт пахнул чем-то необычным – не просто бумагой и клеем, а морозной свежестью, можжевельником и легким оттенком корабельной смолы.

Луиса, сидевшая напротив и усердно размазывающая мед по тосту, подняла глаза:

"Это от дяди Эйвинда? Он обещал прислать мне открытку с троллем!"

Ее голос, звонкий как колокольчик, смешался со звуками улицы – где-то за окном тормознул грузовик с молоком, соседка громко спорила с кем-то по телефону, а вдалеке слышался привычный крик газетчика, объявляющего утренние новости.

Алехандро аккуратно вскрыл конверт перочинным ножом, который когда-то подарил ему отец. Внутри оказалось несколько листов плотной бумаги, исписанных неровным почерком – буквы то сжимались в тесные строчки, то размашисто растекались по странице, будто автор то торопился, то намеренно замедлялся, подбирая нужные слова.

"Друг мой,

Если ты читаешь это, значит, врачи наконец разрешили тебе вставать. А я вот уже три недели как в Осло, и до сих пор чувствую, как ледник скребет мне спину по ночам. Странно, правда? Мы провели там всего семь дней, а он поселился в нас навсегда.

Отец встретил меня на вокзале. Он выглядел старше, чем я помнил – его некогда могучие плечи ссутулились, а в бороде появилось больше седины, чем черных волос. Мы молча обнялись – впервые за пять лет – и он просто сказал: "Пойдем, дома горячий кофе".