Книга Личное дело полковника Багрова, страница 86 – Юлия Бузакина

Москва. Заснеженная, холодная, чужая. Она окутывает нас с сыном своими морозными объятиями, настораживает. Первым делом нас отправляют в военный госпиталь. У следственного комитета здесь все под контролем. А у меня, в отличие от этих жестких людей, с контролем плохо. Незнакомые люди в форме, люди в белых халатах — окружающая обстановка бьет по нервной системе, постоянно напоминая, что мы с сыном находимся в опасности. Спасает Багров — он берет отпуск на месяц и не отходит от нас ни на шаг.

И Русик, и я вымотаны. Нам оказывают медицинскую помощь. Мне кардинально изменяют внешность. Длинные светлые волосы безжалостно удаляют. Отныне я брюнетка с короткой стрижкой «гаврош». Макияж, образ — даже цвет глаз, и тот меняется с помощью линз. Отныне цвет глаз у меня карий, почти черный. Впрочем, линзы надо носить только в том случае, если я куда-то иду, дома их можно не надевать.

Я пугаюсь зеркал, ведь оттуда на меня смотрит странная незнакомка. Русик тоже первое время пугается, но через сутки привыкает. Дети быстрее адаптируются к новшеству.

Несколько раз я посещаю военного психолога. Он работает с посттравматическими синдромами у таких, как я — бывших заложников, которые смогли выжить и теперь пойдут по программе защиты свидетелей.

С психологом я говорить не могу — все время плачу. Не объяснить это состояние, я бесконечно давлюсь всхлипами и реву. В итоге обходимся рецептом на какие-то седативные препараты от невролога. Когда я наберусь сил и смогу адекватно реагировать на реальность, мы поработаем. А пока нас выписывают домой.

Дома тоже нет, но Багров все решает — отныне мы будем жить в его квартире. До тех пор, пока нам не сделают новые документы, нам лучше не высовываться. А там будет видно.

Да мне высовываться и не хочется. По ночам снятся кошмары. То застреленная охрана в доме у Имана, то Айна, то тот страшный обрыв и ущелье… И много мертвых людей, среди которых Далгат, жутко обезображенный, тянет ко мне свои руки, чтобы задушить.

Русик переезд в Москву перенес тоже не очень хорошо. Температура, кашель, боль в горле — все две недели в госпитале мы с Багровым от него не отходили. Капризы, слёзы, истерики и плохой сон — наша с сыном новая реальность.

Такое ощущение, будто кто-то невидимый мощным ударом отправил нас в нокаут, и мы никак не можем прийти в себя.

* * *

— Заходи, Ева. Чувствуй себя, как дома.

Полковник распахивает передо мной дверь своей московской квартиры, и я неуверенно захожу в холл. Оборачиваюсь. Посматриваю на сына, который притих у Виктора Константиновича на руках.

— Ева, — снова зовет меня Виктор Константинович. Вздрогнув, я возвращаюсь в реальность.

Он ставит сына на пол, подходит ближе.

— Давай, я помогу тебе снять пальто.

Я киваю. Позволяю ему помочь мне расстегнуть замок на пуховике.

Слежу за сыном. Он застывает в нерешительности на пороге просторной кухни. Вытягивает шею, прислушивается и принюхивается. Полковник присаживается, помогает мне снять сапоги — после перелома ребер мне всё ещё сложно наклоняться.

— Мама, — Русик оборачивается. — А где Ана? Ана придет?

И смотрит на меня так серьёзно, так по-взрослому, что я пугаюсь.

Я отвожу взгляд. Глаза обжигают слёзы. Снова слёзы.

Качаю головой.

— Нет, милый. Айна не придет.