Книга Шеф с системой. Экспансия, страница 128 – Тимофей Афаэль

Белозёров замер, и краска начала медленно сходить с его лица.

— Там больше не действуют твои указы, твой суд и твоя стража, — с наслаждением добивал его старик. — Если ты пошлёшь туда своих цепных псов или попытаешься собрать там хоть один медяк налогов — ты залезешь в личный карман Великого Князя, а за воровство из государевой казны головы рубят даже градоначальникам.

Белозёров выхватил грамоту из рук дьяка и уставился на неё. Глаза бегали по строчкам, губы шевелились.

— Печать… — прохрипел он. — Это твоя печать…

— Моя. Поставлена вчера, когда я ещё был посадником. Законно, по всем правилам. Можешь проверить — в Писцовой книге всё записано.

Он протянул книгу Оболенскому. Ревизор взял её, раскрыл, нашёл нужную страницу. Лицо его осталось неподвижным, но в глазах что-то мелькнуло.

— Всё верно, — сказал Оболенский и вернул книгу дьяку. — Грамота внесена в реестр. Печать подлинная. По закону — Слободка более не является частью города.

— Нет! — Белозёров отшвырнул грамоту и шагнул к бывшему посаднику. — Нет! Это подлог! Ты не имел права! Я порву этот указ к чёртовой матери!

Он рванулся к дьяку, намереваясь вырвать из его рук Писцовую книгу, но между ним и перепуганным писцом внезапно выросла закованная в сталь фигура Ревизора. Оболенский положил ладонь в латной перчатке на обложку фолианта.

— Вырвать страницу из Имперского реестра — это государственная измена, Еремей Захарович, — голос Ревизора был тихим, но от него повеяло таким холодом, что купец отшатнулся. — Документ оформлен вчерашним днём. Печать подлинная. Полномочия Михаила Игнатьевича истекли только сегодня. Юридически — это воля города. Слободка более не является вашей.

Белозёров задыхался. Лицо его стало багровым. Он понял, что столичный законник не даст ему совершить самоуправство.

— Ломов! — заорал купец, брызгая слюной и оборачиваясь к начальнику стражи. — Арестовать его! Арестовать старика за превышение власти! В кандалы его!

Ломов не двинулся с места. За его спиной городская стража синхронно опустили ладони на рукояти оружия. Металл зловеще лязгнул в утренней тишине.

— Я больше не подчиняюсь городу, купец, — сказал Ломов спокойно. — Моя семья со вчерашнего дня живёт в Слободке. По новому закону — я не твой человек. Стража Слободки подчиняется Слободке.

Белозёров развернулся к своим людям — к боярам и купцам Совета.

— Вы! Хватайте его!

Никто не шелохнулся. Бояре затравленно смотрели на Ломова и стражей, готовых пустить кровь любому, кто тронет старика, и на невозмутимую столичную гвардию, которая явно не собиралась вмешиваться в эту драку.

— Он добровольно передал власть по закону Веча, Еремей Захарович, — твёрдо произнёс Оболенский. — Если вы арестуете свободного боярина без суда и следствия прямо на площади, Дума расценит это как тиранию. Я лично доложу об этом Князю.

Белозёров замер, тяжело дыша. Он оказался в капкане. Власть была у него в руках, но она оказалась ограниченной жёсткими рамками закона, которые он так любил использовать против других.

Михаил Игнатьевич смотрел на перекошенное лицо купца и улыбался.

— Поздравляю с победой, Еремей Захарович, — сказал он. — Город твой. Владей на здоровье, а Слободку — не тронь. Там теперь другие хозяева.

* * *

Бывший посадник уходил через площадь, и Белозёров смотрел ему вслед. В груди клокотала ярость. Он думал, что сейчас все решится, а получил пощёчину. Слободка выведена из-под его власти, и он ничего не может с этим сделать.