Книга Шеф с системой. Экспансия, страница 127 – Тимофей Афаэль

— Я приехал, чтобы обеспечить законность, — Оболенский не моргнул. — Решение примет Вече.

Белозёров шагнул вперёд. Терпение его лопнуло — он слишком долго ждал этого момента, чтобы молчать.

— Хватит разговоров, — голос его звенел от торжества. — Совет господ! Кто за отставку Михаила Игнатьевича?

Руки взметнулись вверх. Все до единой. Вершинин, Савельев, Рогов — всё Вече голосовало за его смещение. Единогласно и без всякого стыда.

— Решение принято, — Оболенский кивнул. — Михаил Игнатьевич, вы смещены с должности посадника. Передайте печать.

Площадь замерла.

Михаил Игнатьевич достал из-за пазухи шкатулку. Открыл её, вынул посадничью печать с гербом города и протянул её Белозёрову.

Еремей Захарович схватил её обеими руками, как голодный хватает хлеб. Прижал к груди, поднял над головой — показывая всем, что власть теперь его.

— Город мой! — выкрикнул он. — По закону, по праву, по воле Веча и Великого Князя! Город — мой!

Совет господ разразился одобрительным шумом. Кто-то захлопал, закричали здравицу. Белозёров стоял посреди площади, сжимая печать. Лицо его светилось таким счастьем, какого Михаил Игнатьевич не видел у него никогда.

Вершина мира. Триумф, к которому он шёл всю жизнь.

Бывший посадник смотрел на это и ждал того момента, когда Белозёров сделает следующий шаг.

И он его сделал.

— Начальник стражи! — Белозёров повернулся к Ломову. — Сотню стражи в Слободку! Немедленно! Трактир этого выскочки Веверина — сровнять с землёй! А самого — в кандалы и ко мне в подвал!

Ломов не шелохнулся.

— Я сказал — сотню стражи! — голос Белозёрова стал визгливым. — Ты слышишь меня⁈

Михаил Игнатьевич начал смеяться и его смех разнёсся над площадью.

Он смеялся громко, искренне хохотал, запрокинув голову. Смеялся так, как не смеялся уже много лет. Слёзы выступили на глазах, плечи тряслись, и он никак не мог остановиться.

Белозёров смотрел на него с растерянностью, которая быстро сменилась злостью.

— Ты разумом помутился⁈ — рявкнул купец. — Над чем ты смеешься, старый дурак⁈

Михаил утёр слёзы и посмотрел на него.

— Над тобой, Еремей Захарович. Над тобой смеюсь.

— Надо мной? — Белозёров побагровел. — Я только что отнял у тебя город, а ты смеёшься надо мной?

— Город — да. Город ты отнял. Поздравляю. Носи на здоровье.

Михаил Игнатьевич поднял Писцовую книгу и раскрыл её на заложенной странице. Вынул грамоту с его личной печатью и протянул стоявшему рядом дьяку.

— Читай, — приказал он. — Громко, чтобы все слышали.

Дьяк взял грамоту трясущимися руками. Посмотрел на Белозёрова, потом на Оболенского, потом снова на бывшего посадника. Сглотнул и начал читать.

— «Я, Михаил Игнатьевич, посадник Вольного города, сей грамотой вывожу район, именуемый Слободкой, из-под городского тягла и суда. Отныне и впредь Слободка объявляется Белой землёй, не подлежащей городским уложениям, налогам и юрисдикции градоначальника. Дано вчерашним днём, скреплено моей печатью».

Белозёров стоял неподвижно. Торжествующая улыбка сползла с его лица, уступив место непониманию.

— Что? — выдавил он. — Что это значит?

— Это значит, Еремей Захарович, — Михаил Игнатьевич говорил едким тоном, — что город твой, но Слободка — нет.

— Какая ещё Белая земля⁈ Что за бред⁈

— Не бред. Древнее право, записанное в уставах ещё при твоём прадеде. Белая слобода — территория, выведенная из-под городской власти.