Книга Шеф с системой. Противостояние, страница 93 – Тимофей Афаэль

«Веверин. Вы приглашены».

— Смотри, Марфуша, — он повернул дощечку к жене. — Александр зовёт. Открывается, значит.

Жена взяла дощечку, повертела в руках. Провела пальцем по дракону.

— Красиво сделано.

— Передай хозяину — буду обязательно, — сказал Мокрицын гонцу. — С супругой.

Парень кивнул и зашагал прочь.

Марфа Петровна всё ещё разглядывала приглашение.

— А там ведь еда будет. Ты же на диете…

— Такое раз в жизни бывает, Марфушка. — Мокрицын забрал дощечку и спрятал за пазуху. — Да и ты сама знаешь, что пища у него не тяжелая.

Они пошли дальше. Дощечка грела грудь сквозь ткань.

Несколько дней назад этот мальчишка сидел напротив него и говорил правду о его теле. Жёсткую, страшную правду, от которой хотелось провалиться сквозь землю. А потом протянул руку вместо пинка.

Рано ещё судить о результатах. Четыре дня — ничто. Но сегодня утром Мокрицын поднялся по лестнице в управу и не остановился на середине. Впервые за годы.

— Дойдём до моста? — спросил он вдруг.

Жена посмотрела на него с удивлением.

— Это же далеко.

— Попробуем. Если устану — повернём.

Марфа Петровна помолчала, потом кивнула и взяла его под руку крепче.

Они пошли дальше по набережной, и Мокрицын считал шаги. Не от усталости — из любопытства. Хотел узнать, сколько пройдёт, прежде чем тело потребует остановки.

* * *

Особняк Шувалова стоял на холме, откуда открывался вид на весь город.

Пётр Андреевич принимал гостей в малой гостиной — так он называл комнату, где поместилось бы человек сорок. Камин трещал, слуги разносили подогретое вино, за окнами сыпал мелкий снег.

— Дороги в этом году отвратительные, — говорил Шувалов, подливая гостю в кубок. — Две недели от столицы, это же уму непостижимо. В мои годы за десять дней добирались.

Глеб Дмитриевич слушал вполуха. Он сидел в кресле у огня, вытянув ноги в дорожных сапогах, и разминал затёкшую шею. Шестьдесят с лишним лет, половина из них — в седле. Бывший воевода, тело помнило каждый поход и каждую рану. Дорога от столицы добавила ещё одну зарубку — поясницу ломило немилосердно.

— Зато доехали, — сказал он. — А могли и не доехать. На третий день волки за обозом увязались.

— Волки? — Шувалов округлил глаза.

— Отогнали. Катерина одного подстрелила из седла.

Шувалов покосился на молодую женщину, стоявшую у окна. Екатерина смотрела на заснеженный город, сложив руки на груди. Дорожный костюм, сапоги для верховой езды, на поясе — кинжал в простых ножнах. Ни кружев, ни рюшей.

— Подстрелила? — переспросил хозяин осторожно.

— В глаз, — Глеб Дмитриевич хмыкнул. — С сорока шагов. Брат мой её учил, пока жив был. Я продолжил.

При упоминании отца Катерина чуть дрогнула, но не обернулась. Она разглядывала крыши домов внизу, шпили церквей, дым из труб. Провинция. Глушь. Дядя привёз её сюда вместе с матерью — якобы сменить климат, подлечиться. Столичные врачи только руками разводили: общая слабость, причина неизвестна, попробуйте свежий воздух. Мать угасала, и никто не мог сказать почему.

— Как Евдокия? — спросил Шувалов, понизив голос. — Дорогу выдержала?

Глеб Дмитриевич помрачнел.

— Выдержала, но еле-еле. Отдыхает наверху. Слаба очень.

— Лекаря своего пошлю.

— Посылай, — дядя махнул рукой без особой надежды. — Хуже не будет.

Катерина стиснула зубы. Лекари. Она потеряла им счёт. Столичные светила, деревенские знахарки, заезжие алхимики — никто не мог понять, что пожирает мать изнутри. Евдокия слабела, бледнела, таяла как свеча, и Катерина ничего не могла сделать.