Книга Шеф с системой. Противостояние, страница 18 – Тимофей Афаэль

Враньё. Наглое, неприкрытое враньё, которое десятник нёс, глядя посаднику в глаза. Потому что знал — ничего ему за это не будет. Потому что за ним стоит кое-кто посерьёзнее городского головы.

Двенадцать лет Михаил Игнатьевич строил эту систему — расставлял людей, создавал противовесы, следил за балансом между всеми силами, которые рвали город на части. Двенадцать лет он был канатоходцем над пропастью, и канат всё это время держался натянутым только благодаря его усилиям.

А теперь его собственная стража в открытую плевала на его приказы, потому что приказы отдавал кто-то другой.

Белозёров.

Михаил Игнатьевич скрипнул зубами при одной мысли об этом имени. Жирный кот, который с каждым годом наглел всё больше, который платил в казну всё меньше налогов, но требовал всё больше уступок. Гильдия была нужна городу — без купеческих денег не построишь дорог, не починишь стен, не накормишь стражу. Поэтому он терпел, год за годом проглатывал Еремеевы выходки, закрывал глаза на нарушения и думал, что это и есть политика — искусство возможного.

Сегодня Белозёров перешёл черту.

Поджог — его рук дело, сомнений быть не могло. Повар чем-то крепко насолил Гильдии, и Еремей грубо, топорно ударил в ответ, совсем не в своём стиле. Обычно он душил людей бумагами, судебными исками и блокадой поставщиков, а тут — факелы в ночи, пламя до небес, угроза всему городу.

Нервничает. Боится.

Но хуже всего была демонстрация. Стража сидела в караулке и смотрела на пожар, не шевельнув пальцем, пока полгорода глазело на зарево и гадало, сгорит Слободка или нет. Это было недвусмысленное послание, адресованное лично ему, посаднику. Мол, смотри, Михаил Игнатьевич, — твои люди служат мне. Твоя власть — фикция. Настоящий хозяин города — я.

Ты обнаглел, Еремей, — подумал он, глядя на тёмные крыши за окном. — Совсем страх потерял. И за это ты заплатишь.

Он отвернулся от окна и подошёл к столу, на котором лежала развёрнутая карта — не парадная, с золотым тиснением и красивыми виньетками, а рабочая, истёртая на сгибах, испещрённая пометками и залитая чернилами в одном углу. Много лет он водил по ней пальцем, расставляя фигуры и просчитывая ходы, и карта знала о городе больше, чем любой летописец.

Синее, красное, серое — три цвета, три силы. Двенадцать лет он держал баланс между ними. А теперь в сером пятне Слободки горело. И висела драконья голова над недостроенным трактиром.

Этого нельзя было оставлять без ответа.

Михаил Игнатьевич подошёл к двери и приоткрыл её ровно настолько, чтобы голос долетел до приёмной.

— Степан.

Секретарь появился мгновенно — сухонький старичок с цепкими глазами, который служил ещё его отцу и знал все секреты этого дома лучше, чем собственную жену.

— Слушаю, Михаил Игнатьевич.

— Пошли за капитаном Ломовым. Пусть явится ко мне немедленно, что бы он сейчас ни делал.

— Капитан в Слободке, ваша милость, опрашивает свидетелей пожара. Вернётся не раньше…

— Я знаю, где он находится. — Михаил Игнатьевич посмотрел на старика тем взглядом, от которого даже бывалые вояки начинали заикаться. — Пошли верхового. Срочно.

Степан кивнул и исчез за дверью, не задавая лишних вопросов. За сорок лет службы он научился понимать хозяина с полуслова.

* * *

Ломов явился через час с небольшим, когда за окном совсем стемнело.