Книга Шеф с системой. Трактир Веверин, страница 118 – Тимофей Афаэль

— И?

— И он найдёт другое. — Мокрицын протянул мне бумагу. — Такие люди всегда находят. Береги спину, Саша. Я серьёзно. Когда все законные способы заканчиваются, они бьют иначе.

Я взял лист. Пробежал глазами по тексту — всё на месте, написано правильно. Печать, подпись, дата. Документ, который стоит тысячу двести серебра и кучу бессонных ночей.

— Спасибо за предупреждение, — сказал я ровно.

— Это не предупреждение, а совет от человека, который много лет наблюдал, как Белозёров уничтожает конкурентов. — Мокрицын вытер лоб рукавом. — Я видел, что он делает с теми, кто встаёт у него на пути. Пожары, «случайные» ограбления, испорченный товар. Ничего из того, что можно доказать и за что можно привлечь. Просто человек вдруг теряет всё и не понимает, почему.

Я сложил бумагу и убрал за пазуху.

— Учту.

— Учти. — Судья смотрел на меня странным взглядом. — Ты умный, Саша. Умнее, чем я думал, но Белозёров — старый волк. Он в этих играх тридцать лет, а ты — без году неделя. Не недооценивай его.

— Не буду.

Мокрицын кивнул. Полез в карман, достал увесистый кошель и положил на стол.

— Четыреста. Остальное отдам когда приедешь ко мне.

Я взял кошель, взвесил в руке. Тяжёлый.

— Когда начнём? — спросил судья с надеждой в голосе. — Ну, это… лечение. Диету.

— Сегодня. — Я направился к двери. — Ваша карета у входа?

— Да, но…

— Едем к вам. Посмотрю кухню, кладовые, поговорю с поваром. — Я обернулся на пороге. — Предупреждаю сразу, Игнат Савельевич: лёгко не будет. Я буду требовать, ругать, заставлять. Если не готовы — скажите сейчас.

Мокрицын выпрямился. В глазах его мелькнуло что-то похожее на решимость.

— Готов.

— Посмотрим.

Я толкнул дверь и вышел в коридор.

Кирилл стоял в коридоре.

Бледный, с прикушенной губой, вжавшийся в стену рядом с дверью. Руки его были сцеплены в замок, костяшки белые от напряжения. Глаза бегают — от меня к Мокрицыну, от Мокрицына ко мне.

Подслушивал, — понял я. — Всё слышал. И про детей, телегу, и про Белозёрова.

Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но я не дал.

— Держи. — Я вложил сложенную бумагу ему в руку, не замедляя шага. — В сейф. Мы чисты.

Кирилл машинально взял лист. Развернул. Глаза его заметались по строчкам, губы зашевелились, беззвучно повторяя написанное.

Я уже прошёл мимо, направляясь к выходу в зал, когда услышал сзади странный звук. Что-то среднее между всхлипом и смехом.

— Саша…

Обернулся. Кирилл стоял, прижимая бумагу к груди обеими руками. По щекам его текли слёзы, но он широко, по-дурацки улыбался, как ребёнок, которому вернули отобранную игрушку.

— Саша, это… это правда? Долга больше нет?

— Восемьсот осталось. Отдашь когда сможешь, без срока.

— Восемьсот… — он повторил это слово, словно пробуя на вкус. — Восемьсот, а не две тысячи. Господи.

Ноги его подкосились. Кирилл сполз по стене и сел прямо на пол, не выпуская бумагу из рук. Плечи его тряслись.

— Я думал — всё, — бормотал он. — Думал — конец. Долговая яма, позор, семья на улице. А теперь… теперь…

Он вскочил, бросился ко мне, раскинув руки для объятия.

— Саша! Друг! Брат! Давай отметим! У меня в погребе бутылка…

— Некогда.

Кирилл замер с раскинутыми руками.

— Что?

— Празднуй без меня. — Я кивнул на Мокрицына, который вышел из кабинета и теперь топтался в коридоре. — Потом отметим, а пока я занят. Игнат Савельевич, карета у входа?