Книга Шеф с системой. Трактир Веверин, страница 115 – Тимофей Афаэль

— Откуда ты… — прохрипел он.

— Я повар, Игнат Савельевич. Хороший повар знает, что еда делает с телом и я вижу, что ваше тело кричит о помощи. Громко кричит. Вы его просто не слышите.

Я отлепился от стола, подошёл ближе. Мокрицын отшатнулся, словно я собирался его ударить.

— Вы не живёте, — сказал я тихо, глядя ему в глаза. — Вы медленно убиваете себя. Каждым куском хлеба, куском мяса. Каждым пирогом, который засовываете в рот, потому что вам скучно, или грустно, или просто нечем заняться. Это яд, Игнат Савельевич. Медленный, сладкий, вкусный яд. И вы травитесь им каждый день.

Повисла тишина.

Мокрицын стоял, опустив голову. Толстые плечи вздрагивали. Я думал, что он снова взорвётся, начнёт орать, угрожать, топать ногами. Вместо этого он сделал то, чего я не ожидал.

Он заплакал.

Беззвучно, только слёзы катились по щекам, смешиваясь с потом. Городской судья, гроза торговцев и должников, плакал как ребёнок, которому сказали правду о Деде Морозе.

Я молчал, давая его отчаянию настояться. Вот только смотрел на него не с жалостью, а с научным интересом.

— Жаль, — произнёс я наконец, словно разговаривая сам с собой. — Искренне жаль. Ведь при вашем статусе и возможностях всё могло быть иначе.

Мокрицын шмыгнул носом, поднял красные глаза:

— Иначе? О чём ты…

— О жизни, Игнат Савельевич. О жизни, где еда приносит радость, а не одышку. Где можно съесть стейк, политый густым соусом, и при этом чувствовать легкость. Где штаны нужно ушивать, не потому что живот растёт, а потому что он тает.

Я замолчал, наблюдая за реакцией, ведь мои слова падали в благодатную почву.

— Вы ведь даже не представляете, каково это — просыпаться бодрым, — продолжил я тише. — Чувствовать вкус, настоящий вкус, а не просто набивать утробу. Жена, может быть, вернулась бы в вашу спальню…

В глазах судьи загорелся голодный огонёк надежды пополам с недоверием.

— Ты мне сказки рассказываешь, — прохрипел он. — Лекари говорили… Голодать надо. Капусту жевать.

— Лекари лечат болезни, а я знаю продукты, а еще знаю как обмануть организм и заставить его сжигать жир, наслаждаясь каждым куском. Это целая наука. Сложная, редкая…

Я сделал вид, что собираюсь уйти, чуть отвернувшись к столу.

— Но зачем вам это? Вы свой выбор сделали. Булочки, одышка, ранняя могила. Дело хозяйское.

Сзади послышался шум отодвигаемого стула и тяжелое шарканье. Мокрицын схватил меня за локоть. Пальцы у него дрожали.

— Постой!

Я медленно обернулся.

— Александр… Саша… — он облизнул пересохшие губы. — Ты это… Ты правда можешь? Или смеёшься?

— Я поваром работаю, Игнат Савельевич. Мне некогда смеяться. Я говорю о том, что умею.

— Сделай, — выдохнул он с надеждой. — Сделай так. Что хочешь проси. Деньги, связи… Только помоги.

Я едва заметно улыбнулся. Клиент созрел. Выдержал долгую паузу, словно раздумываю о его предолжении. Пусть понадеется.

— Мог бы, — сказал я наконец. — Если бы у меня было время.

Мокрицын моргнул.

— Время? При чём тут…

— Две тысячи серебра, Игнат Савельевич. — Я отвернулся к окну, словно разговор уже наскучил. — Долг, который висит на мне благодаря вашим пеням. Через пять дней я должен отдать эти деньги, иначе потеряю всё.

— Но…

— Я работаю по двадцать часов в сутки. Встаю до рассвета, ложусь за полночь. Каждая минута на счету. — Я пожал плечами, не оборачиваясь. — Так что простите. Не до вас. Мне бы самому выжить.