Книга Речной Князь. Книга 4, страница 114 – Тимофей Афаэль

— Может, и думаю.

— Дурак ты. — Он покачал головой, будто и впрямь жалел. — Ставр… да что Ставр. Ставр — кошель на ножках, не более. Думаешь, он сам по себе? Над ним такие сидят, что тебе и не снилось. Он перед ними на цырлах ходит, как я перед тобой нынче.

Занятно. Картинка, которую я себе сложил, вдруг оказалась куда меньше настоящей. Я-то метил в боярина, как в вершину, а вершина, выходит, и не вершина вовсе. Что-то такое я предполагал.

— Кто над ним? — спросил я сухо.

Зуб опять осклабился, и в его окровавленном оскале было торжество — последнее, что у него осталось.

— А вот этого не скажу. — Он ласково растягивал слова. — Помру, а тебе радости не дам. Сам узнаешь, пёс. Скоро узнаешь. — Он подался ближе, насколько пустил Волк, и зашептал, давясь смешком: — Вы не пса нынче убили. Вы в берлогу к медведю влезли и там насрали. Считай, что уже нету вас. Ни тебя, ни ватажки твоей, ни деревеньки, откуда ты вылез. Всех под корень изведут.

Он откинулся, довольный, и захрипел смехом снова.

Я хмыкнул. Имени он не дал — может, и сам толком не знал, кто там, наверху, за спиной у Ставра. Пёс редко видит хозяина своего хозяина. Но то что сила за боярином стоит, и сила немалая, — это не выдумка предсмертная. Тут он явно не врал.

Значит, Ставр — не конец цепочки. Ставр лишь звено. А куда цепочка тянется и за какой край мы дёрнули, я ещё пока не знаю. Но дёрнули, видать, крепко.

Волк глядел на меня, ждал. Он шёпота не разобрал, а смех Зуба ему не понравился.

— Чего он лыбится, Кормчий? — буркнул Волк. — Чего плетёт?

— Пугает, — сказал я. — Говорит, за Ставром кто-то покрупнее.

— Кто?

— Не говорит. — Я не сводил глаз с Зуба. — Помереть хочет красиво, со страшной тайной за пазухой.

Зуб хохотнул было опять — да поперхнулся. Веселье его выходило вместе с силами.

Тянуть из него больше нечего. Имени не даст — назло, из последней своей злой радости. А пугать пуганого мне теперь без надобности. Что надо, я услышал. До остального дознаюсь сам.

— Наговорился? — спросил я тихо.

Зуб поднял на меня глаза. В них уже не было смеха.

Он ждал, что я задёргаюсь.

Это по глазам было видно — бросил свою отраву и теперь смотрел, как она на меня сработает. Ждал, что я начну допытываться — кто, мол, кто над Ставром, назови. Или что струхну, отступлю, прикажу своим уходить, пока не поздно. Ему только это и осталось — увидеть напоследок, как чужой страх корёжит победителя. Маленькая радость для того, кому через минуту в воду.

Я не доставил ему этой радости.

— Может, и медведь, — сказал я спокойно. — Может, и проснётся. Тогда и поглядим, у кого зубы крепче. Ты до того дня не доживёшь, так что не нужно тебе за нас печалиться.

Усмешка на разбитом лице дрогнула и сползла. Не того он ждал.

Я повернулся к Волку.

— Твой он, — сказал я просто. — Пора должок за переулок отдать.

Я этот долг отдавать не хотел сам — не из брезгливости, а просто незачем мне его кровь на руках, когда есть кому и без меня поработать. А Волку — в самый раз. Ему такое не в тягость, а в радость.

— Помню, — сказал Волк.

Он поднялся в лодке и перехватил топор поудобнее. Зуб вскинул на него глаза. Что-то хотел сказать, рот открыл — то ли проклясть, то ли всё ж таки взмолиться напоследок.

Не успел.

Волк ударил сверху вниз и всё кончилось. Зуб ткнулся лицом в дно лодки и затих. По доскам пошла тёмная лужа, смешалась с той водой, что он плеснул за борт, когда барахтался.