Книга Речной Князь. Книга 4, страница 116 – Тимофей Афаэль

Я завязал мешок. Невелика, а всё ж добыча. Самое главное сейчас было не серебро. Я этой ночью подтвердил имя Ставра, да узнал что над Ставром ещё кто-то есть.

Управились скоро. Мешки за плечи, тела оставили лежать как лежат. Лучины я велел погасить — не ровён час, займётся сухое дерево. В темноте «Бочка» стала просто чёрным сараем на сваях, каких по реке сотни. Мало ли что там, внутри. Ночью никто и не сунется.

Дверь, что Бугай высадил, мы приладили на место как могли — привалили, чтоб с виду стояла. Случайный глаз скользнёт и не зацепится, а к утру, когда найдут, так пускай находят. Перепились лихие люди, сцепились да и вырезали друг друга. Темна вода. Спросить не с кого.

Вышли порознь, как и пришли. Пятёрками уходили в разные проулки, чтоб не валить толпой. Я уходил последним, с Волком и Бесом.

Старые причалы спали. Туман натянуло с реки, он лёг по мосткам, и в нём тонули чёрные склады и скрывалась за спиной мёртвая корчма. Где-то брехнула собака и смолкла.

У выхода с причалов стоял Ратша, опершись на копьё, неподвижный, как столб. Он отвёл свой десяток, как и обещал, а сам встал тут — последним заслоном, чтоб ни одна лишняя душа не сунулась на причалы, пока мы делаем дело. Всё слышал, надо думать, но не двинулся.

Я поравнявшись с ним. Мы глядели друг на друга в темноте.

— Дело сделано, — сказал я тихо.

Ратша помолчал. Потом кивнул. Не было в этом кивке ни радости, ни торжества. Он только выдохнул, потому что с него, наконец, сняли давящую ношу.

— Доброе дело сделали. Паскуда эта житья людям не давала. Последнее обирала, девки молодые пропадали. Ступай, — обронил он так же тихо и, когда я уже двинулся мимо, добавил в спину: — Поутру гляну.

Я не ответил. Да он ответа и не ждал.

Я шагнул в туман, и темнота старых причалов сомкнулась за мной, как та вода над Зубом.

Светало, когда мы вернулись на двор Третьяка.

Ночь ещё держалась по углам, в тенях под навесами, но небо над частоколом уже посерело, и первые петухи драли глотки по соседним дворам. Мы вваливались по двое, по трое, как уговорено, и сходились в большой комнате. От мужиков валил пар. Несло потом, рекой, чужой кровью, что засохла на рукавах коркой.

Спать никто не думал. Кровь в ещё кипела после ночного дела, и они переговаривались все вместе, перебивая друг друга, заново проживая бойню — кто кого, да как Бугай дверь снёс, да как Зубовы вылетали под болты.

Я велел затопить баньку, что лепилась у Третьяка в углу двора. Грязь смыть, кровь отмыть — чтоб днём по городу ходили не мясники с гулянки, а тихие торговые гости. Мужики потянулись париться по очереди. Отмокали и заново перевязывали ссадины. Их было немного, тех ссадин. Я ещё раз пересчитал своих, всех до единого, и только тогда, наконец, выдохнул. Все целы.

Когда отмылись, я вытряхнул на стол добычу.

Серебро звякнуло о доски. Зубова заначка показалась на свет — горсть монет, обломки гривен, перстни, серьги. Сверху легло то, что собрали в самой «Бочке»: хорошие ножи, пара кошелей с поясов. Невелика гора, но для ватаги, что год назад щипала купеческие лодчонки по мелочи, и это был хороший куш.

Дулил я при всех, как заведено. Правило это свято, потому что добычу таить нельзя, иначе свара может начаться. Долю в общак закинул — на чёрный день. Потом долю каждому в руки раздал. Карасику тоже дал и пацан заулыбался счастливо, вертя в руках свой новый нож. Слова поперёк не сказал никто. Мой помощник честно бегал к страже и вернулся вместе с нами.