Книга Речной Князь. Книга 4, страница 111 – Тимофей Афаэль

Он посмотрел на меня — и насупленность сошла с лица. Выпрямился, кивнул совсем по-взрослому.

— Понял, Кормчий. Не подведу.

— Знаю, что не подведёшь.

Я обвёл их всех взглядом.

— Как придем на место вяжите себе белые шёлковые ленты как против степняков вязали, чтобы своих не зашибить. Зуба и всю его свору бьём поголовно, кто не наш — тот не жилец. Огня не жечь — десятник предупредил, да и сами на тех сваях изжаримся. — Я выпрямился во весь рост. — Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Тогда оружие под полы — и пятёрками, врозь, к причалам, чтоб со стороны не банда шла, а так, припозднились мужики. Бугай, твоя пятёрка первой. Пошли.

Волк подошёл, встал рядом, поигрывая топором, и глядел, как ватага утекает в ночь.

— Складно мы их выучили, Кормчий, — сказал он негромко. — Год назад они б за такое дело передрались, кто первым в дверь полезет. А нынче — как один кулак.

— Кулак и есть, — сказал я. — Осталось ударить.

Мы вышли в ночь последними.

* * *

Под сваи мы завели лодку без единого всплеска.

Волк греб с кормы, я подгребал с носа, и мы вдвоём, едва шевеля вёслами, протолкнули узкий челн в чёрный лес свай под брюхом «Бочки». Тут было тесно и сыро, пахло гнилью, тиной, старым деревом. Над головой, в полусажени, нависал настил корчмы, и сквозь щели меж половиц сочился вниз мутный свет да сыпалась труха.

А над настилом гуляли. Топот, рёв, нестройная песня, грохот кулака по столу — вся «Бочка» ходила ходуном над нашими головами. Каждый удар пьяной пляски отдавался в сваях дрожью. Зуб со сворой веселился, не чуя, что веселится в последний раз.

Лаз я нашёл сразу. В дальнем углу настила, прямо над водой, темнел квадрат потайной доски, пригнанной хитро, заподлицо. Туда я и подвёл лодку, под самую дыру, замер. Волк сидел напротив. В темноте я различал только блеск его глаз да светлую полосу топорища поперёк колен. Ждать он не умел — порода не та.

— Ну что, начинаем? — выдохнул он чуть слышно.

— Давай, командуй, — шепнул я.

Он оскалился, набрал воздуху и ухнул филином. Над водой такой крик дело обычное, на него никто из пьяных и ухом не поведёт.

Сперва ничего не изменилось, а потом тишина наверху лопнула.

Хряснула дверь и вынеслась внутрь с треском, будто корчму саданули тараном. Песня оборвалась на полуслове. И тут же наверху защёлкали самострелы.

И «Бочка» взвыла в два десятка глоток. Послышалась хриплая брань, кто-то помянул бога; завизжали тонко, по-бабьи, но визг оборвался на полуноте. Сверху трещало, чавкало и что-то опрокидывалось. На доски, прямо над нашими головами, падали тела.

Я считал и прикидывал как идёт бой. Вот один лёг у двери. У дальней стены нескольких свалили кучей. Теперь хлопки самострелов слышались постоянно.

— Собрались! — заорал кто-то наверху. — Надо вырваться их не так много! Руби!

Толпа рванула в сторону двери, ударила в щиты. Я услышал рык Бугая и смачные удары. Кто-то с воплем покатился по полу. Самострелы работали без перерыва. Хлопок — вопль. Хлопок — удар в пол.

— Не прорвёмся! — заорал кто-то.— Пощады!

Волк подался вперёд, ноздри раздулись, пальцы стиснули топорище до белизны. Он не видел ничего, но слышал, и кровь в нём играла.

— Слышишь, Кормчий? — шепнул он, и в шёпоте дрожало торжество. — Поют наши гусли. Ах, хорошо поют.

— Поют, — отозвался я. — Ты слушай, а руку держи на топоре. Скоро и нам запоют.