Книга Речной Князь. Книга 2, страница 98 – Тимофей Афаэль

— Поднимай холст! — рявкнул я. — Передний и задний! Быка не трогать!

Скрипнули деревянные векши. Мужики навалились и по мачтам поползли полотнища косых парусов. Ветер тут же ударил в них, попытался вырвать. Холст захлопал с таким грохотом, будто рядом забили в десяток барабанов.

— Держи вожжи! — заорал я, перекрывая гул ветра. — Натяг давай! Бугай, тяни, мать твою!

Бугай зарычал, намотав ужище на огромный кулак, и потянул так, что канаты зазвенели. Косые паруса перестали хлопать и надулись тугими пузырями.

И в тот же миг Навь показала свой дурной нрав.

Ветер ударил в холст сбоку с такой дурью, что ушкуй резко накренился. Настил ушёл из-под ног. Речная вода с шипением лизнула борт, грозясь перехлестнуть через край.

— Переворачиваемся! — истошно заорал Клещ, бросая веревку и хватаясь за мачту.

На берегу кто-то радостно гикнул. Волк заржал, тыча в нас пальцем. Они ждали, что уродец пойдет ко дну.

— Стоять! — мой голос резанул по ушам. — Лыко! Руби клык! В воду его!

Воин, едва удерживаясь на скошенной палубе, вышиб ногой деревянный стопор. Тяжеленный дубовый щит со свистом рухнул вниз и с грохотом вонзился в воду вдоль борта.

Удар был такой, словно мы наскочили на подводный камень.

Навь вздрогнула всем корпусом. Лесины жалобно застонали, но клык вгрызся в воду, не давая плоскому днищу скользить вбок. Крен остановился в пяди от того, чтобы зачерпнуть реку бортом.

А потом произошло то, во что никто из них не верил.

Ветру, не сумевшему опрокинуть лохань, пришлось толкать ее туда, куда пускал руль. Дурь сквозняка выдавила лодку вперед. Как скользкую семечку из пальцев.

Навь рванула.

Вода под форштевнем вскипела белой пеной. Одно дело — когда я на легком вертком «Плясуне» резал ветер, это ватага уже видела. Но чтобы здоровенный боевой ушкуй, утяжеленный лишним лесом, приобрел такую звериную прыть — в это ни один речник не верил до последнего. Мы шли вперед. Против ветра. Наискось к течению.

Я налег на потесь, чувствуя, как она дрожит под руками — лодка была живой, тугой, как натянутая тетива.

— Смена галса! — скомандовал я. — Лыко, готовь другой клык! Перекидывай холст!

Мы заложили поворот. Еще один. Резали реку крест-накрест, неумолимо забираясь всё выше по течению, туда, куда раньше ползли бы на веслах.

Страх на палубе смыло ледяными брызгами и диким азартом.

— Прёт! Мать честная, прёт, окаянная! — дурным голосом заорал Бугай. На его лбу вздулись вены, он вцепился в ужище стертыми в кровь руками, но на лице цвела сумасшедшая ухмылка.

— Против течения режем! Как ножом! — вторил ему Клещ, ошалело глядя на бурлящую за бортом воду.

Лыко, едва удерживая равновесие у борта, дико скалился, подставляя лицо ветру. Для него, привыкшего догонять врага натужным скрипом весел, эта пузатая корова только что превратилась в голодного волка.

— Да мы так любой струг догоним! — рыкнул воин. — В клочья порвем!

Но пора было показать им всё, на что способен этот уродец.

Я заложил крутой вираж.

— А теперь — по ветру! — заорал я во всю глотку. — Бугай, Клещ, роняй косые! Поднимай клыки! Дубина, распускай Быка!

Настил затрясся от шагов. Лесины скрипнули, ушкуй послушно развернулся носом по течению, ловя ветер прямо в корму. Косые полотнища с шелестом рухнули вниз, а вместо них на главной мачте Дубина с Щукарем сорвали стопоры главного паруса — Быка.