Книга Павший, страница 90 – Анна Щучкина

— Пойдем, – сказала я, сворачивая к стрельбищу у башни. – У нас есть время.

Рейн остановился, глядя на меня с легким прищуром.

— Что будем делать? – спросил он, хотя уже знал.

— Тренироваться.

Он не стал спорить. Просто кивнул, будто я предложила выпить чаю.

Оказавшись на стрельбище, в полутьме, разрываемой на части огнями, которые один за другим зажигал Рейн, я почувствовала подступающую к горлу панику. Но задушила ее. У нас не было на это времени.

— Покажи шрам, – сказала я. – Который появился у тебя… в то утро.

Трусиха! «Появился». Как будто сам по себе. Будто не я его оставила.

Рейн начал медленно снимать рубашку. Ткань скользнула с плеч, и я увидела его – старый шрам, искривленный, как молния, блестящий на груди чуть левее сердца. Я провела по нему взглядом, как будто заново переживая тот момент: крик, кровь, падение, тело Рейна на земле, а я – с луком в руках, не в силах понять, что натворила.

— Мы уже сделали это один раз, – спокойно сказал Рейн, будто речь шла о чем-то вроде отправки письма. – Сделаем еще сто раз. На сто второй точно получится.

— За тысячу лет твое чувство юмора не повзрослело ни на день.

— За это ты меня и любишь.

Я фыркнула, но сердце сжалось. Вот опять он смеется, когда все серьезно. И это, пожалуй, единственное, что до сих пор держит меня на ногах.

Я подошла к соломенному манекену – мишени, давно стоявшей здесь, покрытой дырами от старых стрел. Прикрепила на нее кусок черной ткани, обозначив сердце. Рейн, заправив рубашку, отмерил шагами расстояние будущего выстрела.

Такое же, как в Кровавое утро. Далеко. И одновременно – слишком близко.

Я приняла стойку. Достала из колчана стрелу с посеребренным наконечником. Она казалась тяжелой, отлитой из металла целиком.

Первый выстрел – провал. Стрела ушла в сторону, врезалась в стену башни. Я застонала и швырнула лук на землю.

— Я не могу! Я не сделаю это снова! Что, если я убью тебя по-настоящему? Что, если рука дрогнет? Что, если…

Рейн подошел, поднял лук, вложил мне в руки и накрыл их своими.

— Дыши. Не торопись. Отпускай тетиву на выдохе. И не думай, что стреляешь в меня. Думай, что спасаешь.

Я закрыла глаза. Вдох. Выдох.

Второй выстрел – мимо, но уже ближе.

Третий – в мишень, но выше.

Четвертый – в ткань, но не в центр.

— Хорошо, – сказал Рейн. – Ты уже не промахиваешься мимо мишени. Это прогресс.

— Издеваешься?

— Нет. Горжусь.

Я улыбнулась, хотя глаза щипало от слез. Заново натянула тетиву. Вдох. Выдох. Пальцы уже не дрожали. Локоть – ровно. Взгляд – на цель.

Не на Рейна. Не он был целью этого выстрела.

Свобода. Жизнь.

Я отпустила тетиву. Стрела вонзилась точно в ткань, в отметку. В тот самый шрам.

Рейн кивнул.

— Еще раз.

Я достала очередную стрелу. Натянула. Замерла. Стих даже треск огня.

Выстрел.

Стрела влетела в мишень – и расщепила первую по всей длине, как будто время раздвоилось и прошлое слилось с настоящим.

Я опустила лук. Сердце билось так, будто пыталось вырваться наружу.

Рейн подошел, обнял меня за плечи. Я прижалась к его груди – широкой, теплой и отмеченной шрамом.

— Ты сможешь, – прошептал мой муж. – Ты уже смогла.

Мы стояли так, пока небо на востоке не начало розоветь. Звезды погасли одна за другой. Первые лучи солнца коснулись верхушек башен, и мир затаил дыхание – перед моим выстрелом, перед последним взмахом Черного Крыла.