Книга Павший, страница 200 – Анна Щучкина

Он хмыкнул. Потом долго молчал, глядя, как Киса ловит Либера за хвост и мягко опускает его на палубу.

— Когда строили этот корабль, – начал он наконец, – я жил на верфи. Спал в трюме «Красавца» и пил все, что не приколочено. Тебя тогда… не было. – Рейн взглянул на татуировку, не прикрытую закатанным рукавом. – И я думал: все, что от тебя осталось, – это чернила под кожей. – Он усмехнулся, но без горечи – просто констатировал факт. – Хотел назвать корабль «Чернила». Думал – пусть будет так. Пусть каждый, кто прочтет имя на корме, знает: это корабль мужчины, который потерял все, кроме воспоминаний.

— Но? – спросила я тихо.

— Блисс выслушал, покачал головой и сказал: «Ну, кто у нас в море выпускает чернила? Каракатица». – Рейн пожал плечами. – Мне понравилось. Коротко. Без пафоса. И с намеком, что даже в страхе можно спастись – если уметь прятаться в дыму.

Я долго молчала. Слишком долго. Ветер трепал карту в моих руках, а где-то на корме хохотал Тарвин – Либер только что плюхнул его в лужу от брызг.

— Мы придумаем другую историю, – сказала я наконец.

Рейн посмотрел на меня – не вопросительно, а с пониманием.

— Да, – согласился он. – Например, что каракатица – самое умное существо в океане. Умеет менять цвет, уходить от опасности и всегда находит дорогу домой. А еще – защищает своих детенышей, даже если для этого приходится стать облаком тьмы.

Я улыбнулась.

— Вот эту историю и расскажем.

Дворец Белого рассвета

2 год правления Винсента Фуркаго

Год правления – не то же самое, что год жизни.

В жизни время измеряется дыханием, снами, движущейся тенью на стене. В правлении – строками в донесениях: «устранили», «еще держится», «потери неизбежны». Каждое утро я просыпался с привкусом пепла во рту и смотрел в зеркало – на фарффла, который носил корону, но по ночам видел лица тех, кого не спас.

Таррвания была разбита, как глиняный сосуд. Осколки еще держали форму, но тронь – и рассыплется. Мы собирали ее по кусочкам.

Засыпали ямы, где гнила вода и надежда. Открывали каналы там, где раньше лилась только кровь. Судили тех, кто перекрывал воду «непокорным» кварталам. В тот день на площади никто не кричал – только пили. Пили молча, жадно, как будто вода могла смыть годы унижения.

Подписали Хартию Согласия. Драконы больше не в цепях – они в своем праве, праве выбора. Летают над городом, неся дозор, а не страх. Милинаф вырос втрое; теперь его тень накрывает половину площади. Дети тычут в него пальцами, зовут друзей поглядеть – и улыбаются, а не плачут.

Восстановив императорскую резиденцию, я назвал ее дворцом Белого Рассвета. В подвалах, где стонали узники, теперь гудят насосы – механическое сердце новой империи. В зале, где висели гербы палачей, теперь карта водных артерий: синяя паутина, связывающая школы, больницы, поля. Это мое настоящее наследие – не трон, а чистая вода в каждом доме.

Аджит стал моей правой рукой. Не потому что льстил, а потому что умел сказать «нет» – и при этом всегда оставался рядом.

Как и она.

Направляясь в кабинет прямо с заседания совета, я заметил знакомую тень среди белых колонн. Улыбнулся. Обычно она выходила из портала перед носом у тех, кого собиралась навестить, но примерно полгода назад я стал исключением из этого правила.