Книга Павший, страница 20 – Анна Щучкина

— Когда это случилось? – спросила она наконец.

— После гибели Дэниела. Когда я потерял… все. Тогда воспоминания вернулись, обрушились, как лавина. – Я прикрыл глаза. – Думал, сойду с ума. Возможно, так и случилось. До этого я помнил прошлого себя только урывками.

Дверь камеры снова открылась, и стражник неловко втиснулся, держа в руках сложенное одеяло.

— Как приказывали, старшина, – пробормотал он. – Подготовил шестую камеру.

— Спасибо. Теперь оставь нас. И никаких записей о моем пребывании здесь.

— Конечно, старшина.

Стражник положил одеяло на край койки и почти выбежал, смущенный странной ситуацией.

Когда замок щелкнул, Кристен подвинулась, освобождая место рядом с собой.

— Садись. Если мы собираемся говорить о вечности, довольно глупо делать это через всю комнату.

Я колебался лишь мгновение – и вот мы уже сидели рядом, почти касаясь плечами, как когда-то давно, у костра: двое стражей, верных идеалам и мечте о лучшем мире.

— Ты изменился, – тихо сказала Кристен. – Не только из-за воспоминаний. Что-то еще. Ты больше не веришь в то, за что сражаешься, не так ли?

Ее проницательность всегда поражала меня. Даже сейчас, после стольких лет порознь, она видела то, что я пытался скрыть от самого себя.

— Я больше не уверен, знаю ли, за что сражаюсь. – В горле вдруг пересохло: честность давалась мне с трудом. – Раньше все казалось таким ясным. Император – тиран, его нужно свергнуть. Дитто должны владеть своей судьбой, а не служить одной семье. – Я горько усмехнулся. – Прекрасный идеал, да?

Кристен пожала плечами.

— Не хуже прочих. В чем проблема?

— Проблема в том, что я видел этот идеал воплощенным. Видел в своих прошлых жизнях. В конце концов идеал всегда истекает кровью.

Слабый свет лампы танцевал на стенах камеры, отбрасывая призрачные тени – силуэты всех тех, кого я потерял за века своего существования. Взгляд Кристен, прожившей едва ли десятую долю этого времени, но набравшейся в сотню раз больше мудрости, прожигал меня насквозь.

— Сначала свобода и равенство, – продолжил я. – Потом страх и подозрения, потом казни и новая тирания. Каждый раз.

Я встал и подошел к решетчатому окну, через которое виднелись крошечные осколки звездного неба. Сколько ночей я провел, глядя на эти же звезды, но с полей сражений? Сколько раз молился небесам, прося милости для тех, кто следовал за мной на верную смерть?

— История многих миров – это цикл, – сказал я тише, почти шепотом, но знал, что Кристен слышит каждое слово. – Мы воюем, мы побеждаем. Наступает затишье, мы набираем силы, империя растет и крепнет. А потом появляется кто-то, желающий…

— Власти?

Я обернулся к Кристен, чувствуя, как уголки губ дрогнули в горькой усмешке.

— Желающий личной свободы как следствия власти. – Камера вдруг показалась невыносимо тесной, слишком маленькой, чтобы вместить тяжесть моих воспоминаний. – Этот кто-то подчиняет себе прочих существ, вновь появляется сопротивление… Вот он, круг. Везде одинаковый – разве что, скажем, Земля проходит его быстрее Таррвании, поскольку мы живем дольше землян.

Я опустился рядом с Кристен на жесткую койку, чувствуя, как дрожат мои руки – не от страха или холода, но от осознания неизбежности. Сколько раз я пытался разорвать этот круг? Сколько жизней положил на алтарь перемен, веря, что на этот раз все будет иначе?